— Это все из-за яиц, — прошептал Красавчик Гум, и даже Пустелла замолчала. — Я был страшно голоден. Не мог думать ни о чем, кроме… кроме яиц! Поджаренных, крутых, всмятку… — Он коснулся дрожащими пальцами рта и вздрогнул, будто пальцы эти ему не принадлежали. — Все эти сказки про детеныша дракона, заточенного в гигантском яйце, — просто глупость. Я… я даже мясо не люблю! Настоящее. Но яйца — совсем другое дело. Они словно еще не рожденная идея. Их я могу есть. И мне так этого хотелось! Он украл девственницу. В смысле, тот демон в яйце. Украл… похитил в ночи! Я пытался их предупредить, по-настоящему пытался. Но они не слушали! — Поэт ткнул пальцем в сторону Пустеллы. — Ты! Ты не слушала. Ты что, не понимаешь, что у меня закончились идеи? С чего ты взяла, будто я ворую любую историю, какую только удается найти? Ничего… ничего не осталось!

— Я буду твоим яйцом, дорогой! — Пустелла подобрала камень и стукнула им себя сбоку по голове, издав странный приглушенный звук. — Разбей меня, милый! Видишь? Это так просто!

Как вы можете представить, все мы ошеломленно созерцали эту жутковатую, но странно логичную сцену, напомнившую мне тайное общество поэтов из Арэна, живших несколько столетий назад: они употребляли всевозможные галлюциногены, ища путь к просветлению, но в итоге заблудились в дебрях собственного разума, не сумев найти ничего, кроме собственных пупков (и кому нужны для этого галлюциногены?)…

— Убирайся прочь!

— Милый! — (Тук-тук.) — Вот, возьми камень! — (Тук!) — Ты тоже так можешь! — (Тук!) — Это просто!

Как оказалось, даже у Красавчика Гума не имелось ни малейшего желания выяснять, что скрывается внутри черепа одной из его поклонниц.

— Кто-нибудь, покончите с этим, — прошептал он. — Пожалуйста, положите этому конец. Кто-нибудь. Пожа…

Рискну предположить, что смысл его прочувствованных слов состоял во вполне естественном желании, чтобы Пустеллу убрали с его (и всех остальных) глаз долой, и в этом отношении мои симпатии были полностью на стороне Красавчика. Однако по непонятной причине (до чего же я ужасный лжец!) Тульгорд Виз неверно истолковал желание Великого Творца и в ответ вонзил свой меч между лопаток поэта. Острие вышло из груди Гума вместе с потоком крови и осколками костей.

Глаза Красавчика перестали разбегаться, и он обмяк, тяжело повалившись на меч. Тульгорд, крякнув, выдернул оружие, и поэт рухнул навзничь, подняв облако пыли.

— Мальчик мой! — простонала Пустелла.

Увидев, как шевельнулись губы лежащего, я придвинулся ближе — сперва бросив осторожный взгляд в сторону Тульгорда, но тот уже чистил клинок в песке на обочине дороги — и наклонился: