Тульгорд Виз расхаживал туда-сюда, поглаживая рукоять меча, как это свойственно рыцарям.

Арпо Снисход, увы, все так же не шевелился, лежа ничком, и ничего хорошего это не предвещало.

Что касается Красавчика Гума, то, судя по его измятой одежде и копне когда-то золотистых волос, походившей теперь на выплюнутый драконом комок шерсти, он пребывал на грани безумия, каковое может постичь знаменитость, которую никто не желает больше знать. Раздавленный нашим презрением, он сидел, опустив голову и спрятав руки, и больше смахивал на придорожный камень. Над его забрызганными темными пятнами сапогами роились мухи.

Прежде чем начать свой рассказ, Стек Маринд содрогнулся и закрыл руками лицо, будто собственные воспоминания повергали его в ужас. Затем он опустил изможденные руки и с видом человека, чья вера потерпела полный крах, начал:

— Я человек сомневающийся, хотя, если судить по внешнему виду, никто такого обо мне не скажет. Разве это не логично? Стек Маринд отважен и стоек. Убийца демонов, охотник за некромантами, становой хребет негемотанаев — молчи, Тульгорд Виз, ибо даже ты согласишься, что по этому кровавому следу я шел намного дольше тебя. Я скальпель, вырезающий раковую опухоль зла, хирург, удаляющий язву холодной злобы. Такова суть моей жизни. Я добровольно ее выбрал, а потому не стану жаловаться на множество шрамов.

И тем не менее мне присущи сомнения: плод той самой жизни, которую я избрал для себя. Скажу откровенно: когда смотришь в глаза злу, сама твоя душа дрожит от страха, будто хватит одного лишь рывка, чтобы выдернуть ее с корнем и уничтожить навеки. Земля качается под ногами, нарушается равновесие. И потому расправа со злом, полное его уничтожение есть лишь акт самосохранения ради защиты собственной души. Так случается каждый раз. Но бывают мгновения, когда этого недостаточно, даже близко.

Если мы и впрямь дети богов, то какой бог станет сочувствовать столь невежественному отродью? Почему путь истины и добра столь узок, столь неизведан, когда пути жестокости и разврата столь многочисленны и многолюдны? Почему честный выбор — самая тонкая ветвь из тех, до которых можно дотянуться, в то время как крона черного дерева зла заполонила полнеба?

Да, я знаю: вы, поэты, станете петь мне о том, какие требуются усилия, чтобы бросить вызов миру, как будто трудности сами по себе представляют некую ценность. Вы говорите, что, если бы путь праведника был легок, он не сиял бы, словно золото. И разве нищие не мечтают о золоте, так же как падшие мечтают о спасении, а трусы — о смелости? Но вы ничего не понимаете. Наслаждаются ли боги теми искушениями, которые они швыряют перед нами? Зачем? Они что, безумцы? Им в самом деле не терпится увидеть наше падение? Дайте нам путь ясный и истинный, и мы сами увидим, как падет тьма, исчезнут соблазны и всех нас поманит дорога домой.