— Что ж, ладно. Все это можно сказать и про наш нынешний разговор.

— Прошу прощения?

— Полное отсутствие глубины, философские вопросы затрагиваются с изысканностью боевого молота, повторение очевидного… Замечаешь, как я скептически поднимаю брови, показывая, что совершенно не впечатлен? Так что, по-твоему, я хочу сказать на самом деле, заявляя подобное?

— Ну… полагаю, вы хотите сказать, что вы на самом деле умнее меня…

— Уж точно сообразительнее, несмотря на все твои тупые усилия. Мудрее, хладнокровнее, возвышеннее и определенно намного опытнее, чтобы слушать твою неуклюжую невнятицу не более чем с веселым снисхождением.

— Ну что ж, вы имеете полное право так считать.

— Неужели ты даже укола ненависти не ощущаешь?

— У мудрого творца — а некоторые из нас воистину мудры — есть идеальный ответный выпад против любой атаки, какие бы туманные мотивы за ней ни скрывались.

— В самом деле? И какой же?

— Что ж… прежде чем я отвечу, позвольте мне заверить вас, что это ни в коей мере не относится к вашей персоне, к которой я питаю все большее уважение. Так вот, мы создаем в наших историях некий образ несчастного придурка, а затем всячески над ним измываемся, выказывая ему свое полнейшее и безжалостное презрение.

— Это лишь попытка защитить собственное эго…

— Возможно, но меня вполне устроит, если это будет называться просто злобой.

Апто, будучи критиком, которого, как уже говорилось, я считал дружелюбным и достойным восхищения (шок!), улыбнулся:

— С нетерпением жду сегодняшнего завершения твоих историй, Авас Дидион Блик, и можешь не сомневаться, что я отнесусь к ним со всем тщанием, вынося решение о том, кто станет Величайшим Творцом Столетия.

— Ах да, награды… Апто Канавалиан, вы верите, что искусство играет в реальном мире хоть какую-то роль?

— Воистину непростой вопрос. Прежде всего — чье искусство?

Я лишь пожал плечами:

— Только не спрашивайте меня, умоляю.

Когда мы вернулись к остальным, Апто уже не била дрожь. Походка его была легкой, а волосы аккуратно причесаны. Увидев произошедшую с ним перемену, Борз Нервен оскалился и бросил полный подозрительной злобы взгляд в мою сторону. Господин Муст уже взгромоздился на козлы, выпуская из трубки небольшие клубы дыма. Стек Маринд сидел верхом на своей лошади, положив арбалет на предплечье. Лицо его вновь приобрело резкие черты, свойственные солдату, с налетом дисциплины и суровой решимости. В свете утреннего солнца его мрачная фигура будто излучала ауру зловещей целеустремленности, какая может исходить от обманутой женщины, стоящей на пороге дома своей соперницы.