Представьте: у нашего поэта осталась только одна поклонница, которая разделила с ним его преступление, убийца, красавица с набитым брюхом, и он мог быть с ней настолько близок, что ни один смертный не сумел бы встать между ними. Поразмыслив, вы можете прошептать себе в утешение, скрестив руки на груди: она просто полностью ему подчинялась — что, собственно, бедняжке еще оставалось?

Так была ли в том ее вина, что она прыгнула ему на спину? Вонзила зубы ему в плечо, стремясь добраться до горла? Отрывала куски кровавой плоти, несмотря на все его вопли и попытки отбиваться? И что же Красавчик Гум? Ему пришлось извернуться и укусить Ласку в ответ — как оказалось, смертельно, разорвав яремную вену, после чего он досыта напился ее крови. Но, даже умирая, она продолжала грызть его левую голень, упорно сопротивляясь до последнего мгновения.

Я настиг его в двадцати шагах от последней жертвы, хромающего и истекающего кровью. Вижу, теперь все ваши взгляды устремлены на него, на этого ненасытного поэта. Смотрите же на него с ужасом и отвращением. Мы все лицемеры — и вы, и я. И презренные боги тоже. Да, мне следовало убить Красавчика Гума прямо там и тогда. Пустить стрелу в затылок. Но нет. Почему кровь должна пятнать только мои руки? Отдаю его вам, паломники. Он конец того пути, который мы все избрали. Отдаю его вам. Это мой подарок.

Когда смолкли последние его слова, впитавшись в землю и плоть, Борз Нервен облизал губы и спросил:

— Но где она? Может, еще можно…

— Нет, — прорычал господин Муст тоном, пробуждавшим воспоминания о бытности его солдатом, — нельзя, Нервен.

— Но я не хочу умирать!

И тут Стек Маринд разрыдался.

Что касается меня, то я, признаюсь, ощутил определенное удовлетворение. Что вы так на меня уставились? Какой творец не сожрал бы своих поклонников, если бы ему представился шанс? Только вообразите, какое это наслаждение! Со всей страстью могу утверждать, что обратное куда менее предпочтительно. Впрочем, оставим подобные речи, дабы не вскрылось нечто еще более неподобающее.

Из канавы выбралась Пустелла, ощерив зубы в жуткой улыбке и не сводя взгляда с Красавчика Гума.

— Теперь ты целиком мой! — прокудахтала она, подползая ближе. — Не бойся, я тебя не съем, милый! Я даже не проголодалась!

Несчастный поэт, трижды провозглашенный Творцом Столетия, поднял растрепанную голову. От его прежде благообразных черт не осталось и следа: казалось, будто их беспорядочно перемешала чья-то неумелая рука, превратив в пародию на прежнего Гума. Засохшая на подбородке кровь облепила края безвольно приоткрытого рта. Разбегающиеся глаза изо всех сил пытались принять надлежащее положение, что им не слишком удавалось. И если позади этих глаз прежде и таился ларец с сокровищами, то теперь он был опрокинут, а его содержимое лежало бесформенной грудой. Из покрытых струпьями ноздрей текли сопли, волосы слиплись от крови. Воистину, он выглядел как тот, кто лишился своей Свиты, не считая мертвой ведьмы, клявшейся ему в верности до гроба.