«Два дара, — прошептал он, — как ты скоро и сама поймешь. Два».

— А как он догадался? — поинтересовалась Услада.

— Догадался о чем? — спросил Борз Нервен.

— Что она беременна, Услада? Он знал об этом, и она тоже, ибо внутри ее звучал новый голос, тихий и нежный, будто звон льдинок в безветренную ночь.

— И что потом? — осведомился Крошка.

— Потерпи чуть-чуть, пожалуйста. Госпожа Лоскуток, вы не против, если я поведаю несколько строк моей истории для вас?

Она хмуро взглянула на меня:

— Прямо сейчас?

— Да, госпожа, сейчас.

Она кивнула.

— Братья действовали быстро, и, прежде чем их вспыхнувшая румянцем сестра успела вздохнуть, тот, кого она любила прошлой ночью, уже лежал мертвый. В душе ее поднялся вихрь, взметнув пепел и угли, и она едва не рухнула наземь, а тоненький голосок зародившегося внутри ее нового существа горько оплакивал отца, которого оно столь жестоко лишилось…

Взревев, Крошка развернулся к Усладе. Та отшатнулась.

— Стой! — крикнул я, и все братья, глухо ворча, повернулись в мою сторону. — Но женщина вдруг обнаружила, что, помимо этого еле слышного плача, в ней нарастает ярость. И она поклялась, что, когда ее дитя родится, она расскажет сыну всю правду. Снова и снова она будет тыкать острым ногтем в сторону проходящих мимо братьев, говоря своему ребенку, глядящему на нее широко раскрытыми глазами: «Вот он! Вот один из тех, кто убил твоего отца! Один из твоих злобных, презренных, вероломных дядюшек! Видишь их? Они говорили, что якобы хотели меня защитить, но им это не удалось, и как же они тогда поступили, дитя мое? Они убили твоего отца!» Нет, у одинокого малыша не будет веселых дядюшек, он не станет кататься у них на закорках или вместе с ними удить рыбу, не будет сражаться с медведями или охотиться с копьем на кабанов. Он возненавидит своих дядьев, и в глубине его души зародится братоубийственная клятва, пророчащая кровь. Кровь!

Все остановились, не сводя с меня взгляда.

— Да, она все расскажет ребенку, — продолжал я голосом, подобным скрежету камней. — Она сможет. Если братья не оставят ее в покое. Если они будут постоянно ее преследовать. Ее девственность теперь в прошлом, и им больше нечего защищать. Разве что, возможно… ее невинное дитя. Но даже тогда она сама должна решить, когда и в какой степени. Теперь ответственность лежит на ней самой, а вовсе не на них. И в это мгновение разум ее внезапно обожгла ошеломляющая мысль: она теперь свободна!

Я замолчал.

Крошка уставился на меня, затем на Усладу:

— Но ты же говорила, что Калап…

— Я солгала, — ответила Услада, скрестив на груди руки. Похоже, она оказалась не столь глупа, как я сперва предполагал.