В сумерках пилигримы развели костер и собрались вокруг него, чтобы поужинать. Они все еще обсуждали тревожное потемнение Солнца, но теперь занимались главным образом эсхатологическими разглагольствованиями. Субукьюль возлагал всю ответственность за жизнь, смерть, будущее и прошлое на Гильфига. Гакст, однако, заявил, что он чувствовал бы себя спокойнее, если бы Гильфиг впредь демонстрировал способность более эффективно управлять делами этого мира. После этого спор стал принимать напряженный характер. Субукьюль обвинил Гакста в поверхностном понимании всемогущества, а Гакст позволил себе такие выражения, как «легковерие» и «слепое поклонение». Гарстанг вмешался, указывая на то обстоятельство, что им еще не были известны все факты и что ритуал очищения у Черного обелиска мог бы прояснить ситуацию.

На следующее утро паломники заметили, что впереди реку перегородила огромная гать и что поперек единственной протоки, позволявшей плыть дальше, висела тяжелая чугунная цепь. Паломники подплыли к плотине так, чтобы оказаться как можно ближе к этому промежутку, после чего бросили за борт камень, служивший якорем. Из находившейся неподалеку хижины выскочил отшельник — смотритель гати — обросший субъект с длинными костлявыми конечностями, в оборванной черной хламиде и с чугунным жезлом в руках. Прыжками подбежав по гати к плоту, он наклонился, угрожающе глядя на паломников.

— Назад! Назад! — закричал он. — Я запрещаю спуск по реке! Никому не позволено плыть дальше!

Гарстанг выступил вперед:

— Прошу вас о снисхождении! Мы — паломники, направляемся в Эрзе-Дамат, чтобы совершить обряды очищения. Если вы взимаете сбор с проплывающих через плотину, мы могли бы заплатить такой сбор, хотя уповаем на вашу щедрость и просим избавить нас от излишнего расхода.

Размахивая чугунным жезлом, смотритель-фанатик хрипло расхохотался:

— Мой налог невозможно отменить! Вам придется казнить самого греховного из вас — если кто-нибудь из вас не продемонстрирует свою добродетель к моему удовлетворению! — Широко расставив ноги, отшельник стоял на плотине в развевающейся на ветру черной хламиде и грозно взирал сверху на плот.

Паломники почувствовали себя неудобно — все украдкой поглядывали друг на друга. Послышалось бормотание, вскоре превратившееся в сумятицу взаимных обвинений и претензий. Преобладали настойчивые возгласы Казмайра:

— Меня никак нельзя назвать самым греховным! Я всегда вел целомудренную, аскетическую жизнь и, даже если участвовал в азартных играх, игнорировал неблагородные преимущества!