На лестнице она неожиданно столкнулась с Дартом. Он даже не извинился и помчался вниз. Стоило оставить их на десять минут – и уже успело что-то произойти.

– Что тут у вас стряслось? – спросила Офелия, когда вернулась.

Обитая бархатом комнатка напоминала сундук изнутри, а одиноко сидящая Флори – золотое сокровище в нем. Сестра не ответила, а лишь отмахнулась. Почему-то старшие считали, что их молчание может удовлетворить любопытство младших. Однако Офелия и без объяснений понимала: между Дартом и Флори что-то произошло. Она прикусила губу и обеспокоенно сказала:

– Если это из-за меня, то…

– Ты здесь ни при чем, – оборвала Флори. Вздохнула жалостливо-печально, а потом добавила: – Он лютен. Есть Протокол, суд и его клятва на службе. Я не хочу, чтобы он рисковал жизнью.

Флори отвернулась и шумно вздохнула, будто пыталась побороть подступившие слезы. Тем печальнее звучали ее слова о Дарте. Погрустить вдоволь сестры не успели, потому что вернулись Дес и Рин, одетый в странный наряд, похожий на халат.

– Больше ничего не налезло. – Дес развел руками.

Телосложением он напоминал подростка немногим старше самой Офелии, а рядом с широкоплечим, статным домографом и вовсе казался худым, как щепка. Удивительно, что в гардеробе Деса вообще нашлась одежда по размеру. Рин явно чувствовал себя неуютно в таком виде, однако старался сохранить серьезное лицо.

– Выглядишь так, будто сбежал из лечебницы, – ляпнул Дес, и Флори, как главный миротворец в их компании, тут же попыталась исправить ситуацию:

– Как твое здоровье, Рин? Говорят, ты провел в лечебнице пару дней.

Он нахмурился, явно не желая обсуждать это, но все-таки рассказал, что произошло. Узнав, что в Паучьем доме обнаружили труп, Рин незамедлительно вернулся к работе. Пришлось переполошить следящих и заявиться с патрулем в Паучий дом. Осмотр продлился до утра, а затем еще несколько часов следящие пытались вызволить тело из стены. Безлюдь не хотел отдавать добычу и противился, пока не вмешался домограф. После Рин связался с главой Общины, чтобы сообщить о судьбе пропавшего мальчика, но вместо ожидаемых обвинений получил молчание. Это не было похоже на человека, который прежде не упускал ни единой возможности выступить против безлюдей и окрестить их главным злом. Сейчас его бездействие наталкивало на мысль, что глава не хотел предавать дело огласке.

Рин признал, что ошибался, не допуская Дарта к осмотру безлюдей. Не будь он таким упрямцем и приверженцем Протоколов, расследование могло бы продвигаться намного быстрее. Из уст Рина монолог о вреде правильности звучал более чем странно, а еще страннее Офелии казалось то, что Флори согласно кивала и ни разу не возразила. Наконец-таки эти зануды начали понимать, как устроен мир.