Из толпы, собравшейся вокруг патеры Росомаха, послышалось негромкое рычание. Росомаха не отличался особым воображением, но, тем не менее, ему показалось, что проснулся невидимый лев; похоже, молитвы, которые он читал каждый сфингсдень, были не так уж бессмысленны.

— Не надо сражаться! — Майтера Мята вернула офицеру меч и подняла руки. — Пожалуйста! Нет необходимости.

В шлем одного из труперов попал камень. Второй просвистел мимо головы майтеры Мрамор и тяжело ударился о дверь. Трупер, в которого попали, выстрелил; из толпы раздался крик. Майтера Мята бросилась с лестницы в толпу.

Трупер опять выстрелил, и офицер опустил вниз дуло его карабина.

— Открывай, — крикнул офицер Росомахе. — Нам лучше войти внутрь. — Они вбежали в мантейон, вслед им полетело еще больше камней. Трупер, который стрелял, выстрелил еще дважды, пока майтера Мрамор и второй трупер закрывали тяжелую дверь; он стрелял так быстро, что его выстрелы почти слились в один. Толпа ответила градом камней.

— Здесь жарко. — Офицер говорил уверенно и даже улыбался. — Теперь, когда мы исчезли из вида, они забудут о нас. — Он убрал меч в ножны. — Этот патера Шелк очень популярен.

Майтера Мрамор кивнула. И тут:

— Патера!

— Я должен идти. — Росомаха опять откинул засов. — Я… я вообще не должен был здесь быть. — Он попытался вспомнить имя другой сивиллы, не сумел и невпопад заключил: — Она была права.

Офицер попытался схватить его за сутану через мгновение после того, как Росомаха выскользнул наружу; в мантейон ворвались злые крики, которые стали тише, когда рядовые захлопнули дверь и закрыли ее на засов. Офицер с трудом слышал крики Росомахи:

— Люди! Люди!

— Они не сделают ему ничего плохого, майтера. — Он замолчал, вздернул голову и прислушался. — Я не хотел бы арестовывать…

Он перестал извиняться, сообразив, что она его не слушает. На ее металлическом лице заиграли слабые оттенки: лимонный, розовый и красно-коричневый. Проследив направление ее взгляда, он увидел крутящиеся цвета Священного Окна и встал на колени. Танцующие оттенки создавали узоры, которые он не мог опознать; наполовину сформированные символы, фигуры и ландшафты; лицо, которое плыло, таяло и вновь появлялось. Наконец богиня заговорила на языке, который он почти понимал, который он знал давным-давно, в прошлой жизни, в невообразимом месте в непостижимом времени. В этой он был червем; она заявила, что когда-то он был человеком, хотя воспоминания, которые она пробудила, были не больше, чем мертвые мысли человека, которого он сожрал.