Лемур стал опускаться на пол, медленно и неуверенно, продолжая тянуть ноту, которая останется с Шелком до ночи; его руки беспорядочно двигались, как по собственной воле, не хватая, царапая или вообще что-то делая, но извиваясь; так двигались (возможно) в холодной воде озера руки мертвого летуна, даже тогда, когда зрители ожидали, что они закоченеют после смерти, и так длилось полдня. (Или день, или полтора дня, в зависимости от множества обстоятельств — всегда предмет оживленного обсуждения.) Опускаясь, Лемур не отрывал глаз от мумифицированного советника, лежавшего на снежно-белом ложе; и только тогда, когда одно колено уже стояло на вымощенном зеленой плиткой полу и Лемур не мог опускаться дальше, руки упали.

И серебряный азот, вынутый Шелком из выдвижного ящика платяного шкафа Гиацинт ночью того самого дня, когда Внешний открыл ему сущность вселенной, выпал из покрытого вышивкой рукава Лемура и заскользил по полу.

Журавль нырнул за ним, сильно ударившись об одну из медицинских машин, окружавших кровать мертвого советника, и опрокинул ее на бок; тем не менее, несмотря на возраст, он быстро и ловко схватил азот.

Ужасный клинок вырвался наружу, и Лемур исчез в огненном шаре. Шелк и Мамелта отшатнулись, закрыв лица руками.

Когда Шелк снова мог видеть, Журавль уже промчался мимо них и вылетел из двери.

Мамелта закричала.

Шелк схватил ее за руку и потащил за собой, сознавая, что должен заставить ее замолчать, но сознавая и то, что это, скорее всего, невозможно и нельзя терять ни секунды.

Солдаты у двери стреляли, когда Шелк открыл ее. И, прежде чем он отступил назад, они помчались по широкому коридору втрое быстрее, чем мог бежать быстроногий мальчишка вроде Рога, и вдесятеро быстрее, чем мог двигаться Шелк с раненой щиколоткой и кричащей Мамелтой на буксире; двое из них еще не покрыли и половины расстояния, когда на сходном трапе полыхнула вспышка и прогремел двойной взрыв; ужасно болезненно, хотя и не так громко для ушей, все еще контуженных и звеневших после взрыва Лемура.

— Мы должны уйти отсюда раньше, чем он закроет люк, — крикнул Шелк Мамелте, и, когда она все равно не побежала, он (чему впоследствии очень изумился) храбро схватил ее, закинул на плечо — как скатанный матрас или мешок муки — и побежал сам, спотыкаясь и оступаясь; однажды он ударился о переборку и едва не скатился с трапа.

— Погоди! Погоди! — закричал кто-то, и, только добравшись до люка, Шелк сообразил, что кричал он сам.

Люк был задраен, и Шелк, спустив Мамелту на пол, яростно закрутил маховики. Когда он справился с этим, вырвавшийся снизу порыв ревущего ветра сам откинул крышку.