Летун проказливо улыбнулся:

— Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так весело соглашался с желаниями Главного компьютера. Ругательства — не новое для меня, и мой собственный язык намного превосходит в этом Всеобщий, на котором мы говорим. Однако я никогда не слышал таких сочных ругательств.

— Давайте не будем говорить об этом, лады? — жалостливо прошептала Синель, лежавшая лицом вниз за Гагаркой.

— А я и не говорю. Я говорю совсем о другом, о ругательствах. На Всеобщем языке я могу сказать, например, пусть волосы на твоем лобке вырастут длинее, чем твоя ложь, и запутаются в крыльях мельницы, но это почти не смешно. На моем языке они поднимают к солнцу и листве каждого восторженного слушателя. Тем не менее, ругательства Гагарки — нечто новое для меня, такое же великое и ужасное, как рождение бесов.

Шелк заставил себя улыбнуться:

— На самом деле меня тоже тошнит. Но в той клетке меня тошнило еще хуже — ветер так ужасно раскачивал ее, а мы были так плотно упакованы, что я, несмотря на все усилия, запачкал себя, Гиацинт и, в придачу, патеру Прилипалу; они перенесли это с такой твердостью и силой воли, что я почувствовал себя еще хуже.

Гиацинт улыбнулась и села рядом с ним:

— Меня ты только слегка запачкал, зато наполнил один из его башмаков. Если сейчас ты почувствовал себя лучше, тебе стоит оглядеться. Мурсак показал мне, и это довольно интересно.

— Еще нет. — Шелк нашел носовой платок и вытер нос.

— Это совсем не как в Хузгадо: на окнах нет решеток.

— Точняк. — Гагарка подмигнул. — Мы можем выбраться хоть сейчас.

— Я открыла одно и выглянула наружу. Ненадолго, потому что очень холодно. Хотела бы я, чтобы было лучше видно сквозь белый материал.

— Это овечья кожа, которую растянули и выскребли так, что она стала очень тонкой, — сказал ей Гагарка. — И тогда ты придаешь ей нужную форму, втираешь в нее жир, и она начинает пропускать свет. В деревнях ее используют вместо стекла, потому как они сами ее делают, а стекло дорогое. И она намного легче, вот почему ее используют здесь.

Секи, патера, хотя этот дирижабль такой большой, он по-настоящему легкий, и поэтому поднимает карабины и бомбы, которые они кидали в Аламбреру, еду и воду, и еще пальмовое масло для моторов. Все это облегчает нашу работу.

— Какую?

Мурсак сел так внезапно, что Шелк испугался, как бы решетка не треснула.

— Украсть его, патера. Мы собираемся. Только я бы хотел, чтобы Бонго был здесь. Он бы шизанулся от этого корабля.

— Вы все шизанулись, — проворчала Синель. — И я.

— И это нормалек, — сказал ей Гагарка. — Секи, патера, после того, как они загрузили нас в городе, они отправились на северо-восток за вами, рыская против ветра. И мы… — Он проиллюстрировал жестами. — Нас всех тошнило. Только сейчас…