Я злилась на саму себя, и эта ярость хотела выплеснуться на мужчин, с которыми я ехала в машине. Это было нелогично, но гнев вообще редко бывает логичным. К счастью для нас, я работала над своей яростью в рамках терапии. Одному богу известно, что бы я сказала или сделала в ином случае — я могла навсегда испортить свои отношения с Никки или спонтанно пристрелить Олафа. Если до второго когда-нибудь и дойдет, я хочу иметь для этого веские основания.

Олаф бросил взгляд на Никки и спросил:

— Как ты понял, что именно ее огорчило?

— Я прочел ее мысли. — Ответил Никки так, словно не сделал ничего особенного.

Олаф продолжал смотреть на него, а не на дорогу. Мы все еще ехали ровно, машин поблизости не было, но…

— Ты за рулем. — Напомнила ему я. — За рулем, помнишь? Было бы круто, если бы ты смотрел на дорогу, Олаф.

Он еще секунду изучал Никки, потом повернулся назад к дороге.

— Машина отклонилась от курса?

— Нет.

— Анита нервничает в тачках. — Пояснил Никки.

Олаф кивнул.

— Я помню.

Механический голос в моем телефоне, который очень старался звучать, как какая-нибудь британская леди, сообщил, что скоро нам надо будет повернуть. Олаф сбавил скорость, чтобы присмотреться к дороге, но я ничего не видела, кроме кучи деревьев. Это было красиво, но я внезапно словила приступ клаустрофобии, как будто дом или дорога могли позволить мне хоть немного расслабиться.

— Ты слышишь мысли Аниты? — Спросил Олаф.

— Иногда, но ее чувства я улавливаю всегда. — Ответил Никки.

— Ты испытываешь их вместе с ней?

— Нет, но они влияют на меня.

— Как именно?

— Аните неловко, что мы обсуждаем ее вот так, поэтому я должен спросить, устраивает ли ее, что я конкретизирую ее состояние.

— «Конкретизирую»? Не припомню, чтобы тебе были известны такие сложные слова. — Заметил Олаф.