— Я все еще не понимаю.

А я вот начала понимать, и это было одновременно гениально и жутко, но в этом весь Эдуард — так у него мозг и работает.

— Он хочет сказать, что я бы никогда не смогла почувствовать себя в безопасности наедине с тобой, но если с нами будет кто-то из моих любовников, то в случае форс-мажора у меня появится шанс отбиться.

Олаф даже не попытался скрыть отвращение, которое появилось на его лице.

— Единственное, что мне нравится делать с другими мужчинами, это пытать или побеждать их. Мне нравится причинять боль. Это просто приятнее делать с женщиной.

— Другой вариант, на который я готов согласиться, это если ты позволишь заковать себя, пока Анита будет сверху. — Сказал Эдуард.

— Нет, я никому не стану подчиняться.

— Тогда как нам уберечь ее?

— Моего слова тебе недостаточно?

— Не в этом случае, Олаф. Я знал, что этот день придет, и я старался придумать способ хотя бы частично удовлетворить твои потребности без риска для жизни Аниты.

Он снова врал, а Олаф этого не заметил. Либо язык тела Эдуарда был настолько хорош, что чуйки верльва оказалось недостаточно, либо Олаф был настолько расстроен, что не мог ничего почувствовать. Возможно, и то, и другое.

— Что насчет ardeur’а? Что насчет способности Аниты питаться желанием? — Спросил Олаф.

— А что насчет нее? — Переспросила я.

— Если она будет кормиться на мне, смогу ли я причинить ей боль в процессе?

— Ты же вроде говорил, что ты никому не еда. — Напомнила я.

— Это просто вопрос, Анита. Я пытаюсь понять, какие у нас есть варианты.

— Я могу на него ответить. — Подал голос Никки. — Как только ardeur выпущен, все запреты летят к чертям. Для Аниты это означает, что она может заниматься более грубым сексом, чем обычно.

— Я спросил в машине, когда мы трое были одни, занимаетесь ли вы с Анитой бондажем. Ты избежал ответа на этот вопрос.

— Мне было неловко, ясно? — Возмутилась я. — И мне все еще неловко, но если нам правда надо на него ответить, то да, мы с Никки занимаемся бондажем.

— Ты доминируешь над ним?