Олаф оказался в клетке вместе со мной и нацелил свою пушку на тело Бобби. Я выудила из специального кармашка свои затычки для ушей и следила за телом, пока Олаф делал то же самое. Он не задавал мне вопросов. Не попытался просить меня обезглавить тело или вырезать из него сердце. Он просто прикрывал меня и играл по моим правилам. Я посмотрела вниз на тело Бобби. К счастью, он лежал на боку, так что я не могла видеть его спереди, но голова была повернута, поэтому мне был виден край его лица. Мне не пришлось смотреть ему в глаза, когда я выстрелила ему в череп, который треснул и раскололся, расплескав по всему полу кровавые сгустки и мозги. Я уперлась ботинком ему в плечо и завалила тело на живот, после чего выстрелила туда, где находится сердце. Я стреляла до тех пор, пока не опустел магазин, после чего отступила, чтобы перезарядиться, а тем временем к телу подошел Олаф, и принялся стрелять ему в грудь. Я прикрывала, пока Олаф палил в грудную клетку — до тех пор, пока тело практически не развалилось надвое.

Олаф щелкнул пустым патроноприемником, а я продолжала следить за телом, пока он перезаряжал обойму. Это просто формальность — наблюдать за телом вот так, потому что оно было максимальном мертвым, если только мы не собирались сжечь его дотла. Но это же не вампир, так что жечь его было бы чересчур — как с точки зрения закона, так и с точки зрения метафизики. Ордер был выполнен.

78

78

Я стояла снаружи, под солнечными лучами, стараясь не думать и не чувствовать, но у меня ни хрена не получалось. Олаф встал передо мной, практически загораживая мне солнце.

— Мы все-таки убили вместе. — Произнес он.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Любой, кто знал меня достаточно хорошо, отошел бы подальше или попросту заткнулся. Очевидно, Олаф знал меня недостаточно хорошо.

— Но это было неудовлетворительно.

— «Неудовлетворительно»? «Неудовлетворительно»! Что за хуйня, Олаф? Что, блядь, за хуйня! — Заорала я, и поняла, что назвала его настоящим именем перед другими копами.

Я медленно вздохнула, стараясь проглотить свою злость и начать рассуждать здраво, а не просто бездумно реагировать, но у меня перед глазами по-прежнему стояла окровавленная блондинистая шевелюра Бобби и его мозги, расплесканные по полу. Мне хотелось орать — без слов, безнадежно и яростно вопить во все горло. Единственное, что меня сдерживало, это осознание того, что если я начну орать, то уже вряд ли остановлюсь. Не в смысле, что я скажу Олафу то, о чем потом пожалею. А в смысле, что я буду орать до тех пор, пока не сорву глотку, а когда мой крик стихнет, возможно, я заплачу, ну, или придумаю себе какое-нибудь более полезное занятие.