– Ну… он врезал, я с копыт, а он бегом на мост, я за ним, да где там, на самом горбу, на середке вскочил на перила и того… прыгнул! Только плащ мелькнул.

– И что?

– И все. Пропал. Мы потом ходили глядеть. На льду – никого. И следов никаких. Улетел он, что ли?

– Улетел… Умнейшая женщина госпожа Амелия, ее бы на мое место. Убирайтесь. Вон с глаз моих. Лечиться в «холодной» будете. Недельку отдохнете, а там посмотрим.

Городской старшина приречного города Бренны тяжело повернулся и, шаркая ногами в мягких разношенных сапогах, побрел к лестнице. Напрасно он не перенес кабинет вниз. Давно пора. Лестница казалась бесконечной. Раз пять отдыхал, пока поднялся, и все равно дышал как загнанная лошадь. В кабинете он тут же направился к любимому креслу, всегда стоявшему возле окна. Слабеющей рукой толкнул высокие створки и замер, жадно вдыхая ледяной ветер.

С ратушной башни была видна вся Бренна. Грязный, неразумный, бестолково построенный город, не желавший успокаиваться даже на ночь. Его дитя, его семья, его жизнь. Почти двадцать лет он несет этот город на руках как капризного ребенка. Худо ли, хорошо ли, но Бренна живет почти как при крайнах, несмотря на толпы беженцев, прибывающих с юга, на вконец обнаглевшее городское ворье, на погрязший во взятках городской совет. Однако сейчас за рекой ворочалась, нависала над городом угроза пострашнее беженцев.

Старый дурак. Как можно было отправлять на такое дело дуботолков из городской стражи? Не поверил… Если бы поверил, пошел бы сам, невзирая на опухшие ноги. Да что там пошел, на коленях пополз бы через весь город, край плаща целовал, сапоги лизал бы… лишь бы сжалился пресветлый господин крайн, как встарь, помог, взял под свое крыло.

Но нет… после такого оскорбления… приказали ему, пытались арестовать… руку на него подняли, болваны! Еще удивительно, что он так долго терпел. Ах да, там же девушка была. Прекрасная крайна… Он уводил их, уводил подальше, чтобы она могла спокойно скрыться. Своих они защищают всегда… до последнего… ценой жизни… Вот только граница между своими и чужими проходит теперь не по Тихвице и даже не по Трубежу. Никто не защитит несчастную Бренну. Князь Филипп Сенежский, Вепрь наш могучий, не зря копит силы, не зря громогласно именует Пригорье своим. Весной, как только дороги подсохнут, город будет захвачен. Захвачен и разграблен.

* * *

Крайн вернулся через два часа, в самом разгаре грандиозной ссоры. Вопли «как ты посмел оставить его одного!» и «ачтоя мог, когда он велел!», слегка разбавленные выражениями «сам дурак», «трус», «козел вонючий», «от такого слышу», гремели и сталкивались в воздухе главного зала. Ланка рыдала в углу, Жданка шмыгала носом, но крепилась. Фамка удалилась на кухню и принялась готовить ужин, помешивая в кастрюле с таким упорством, будто мечтала провертеть ее насквозь.