Отец Алекс опять вздохнул.

– Тысяча девятьсот третий параграф я наизусть не помню, но там, кажется: пользование властью законно только в том случае, если оно направлено на достижение… вроде бы всеобщего блага… и если для этого применяются нравственно… нравственно… нравственно приемлемые средства.

Майк положил штангу.

– Поясните про средства.

– Отрубите руку ребенку, укравшему с прилавка яблоко?

– Нет, конечно.

– Рад слышать. А взрослому?

Он замялся.

– По договору ни один субъект права не уполномочен…

– Уймите свой анархо-капитализм, честное слово! – не выдержал отец Алекс. – У вас яблочный прилавок и право выносить приговор. Отрубите руку взрослому? Только избавьте от субъектов и права!

Майк сел на скамье, прервав жим.

– Нет, минуточку. При наличии двух юридических организаций вторая при желании может оспорить…

– Боже милостивый, Майк! Тут не приписка мелким шрифтом, а вопрос этики! Есть ли у человека право – моральное, моральное! – рубить руку за кражу яблока? Пусть даже договор позволяет. Да или нет?

Майк поморщился. Софистика. Болтология.

Отец Алекс потер подбородок, возвращая себе самообладание.

– У меня такое чувство, Майк, что вы рисуетесь своей непреклонностью. Перед кем? Зрителей нет, оценить некому. Повторяю условия задачи: прилавок, топор, рука. Отсечете?

– Рисуюсь, значит? – Майк не сдержал улыбки.

Ясно, чем отец Алекс так запал в душу Дарси: насквозь тебя видел. Майк вздохнул.

– Ну, скорее нет.

– Хорошо, – кивнул преподобный и подался вперед. – А почему? Договор велит рубить – почему нет? Любые доводы, побудьте адвокатом дьявола. Вы умеете отстоять позицию, смелее.