Марина ликовала и ничуть не скрывала гордости – сразу после того, как до всех дошло, что мы выиграли, она с хохотом треснула ошарашенного родственника-тренера по плечу.

Публика, как и участники, пребывала в шоке. Все настолько привыкли, что гимназия плетется в хвосте, что прорыв казался нереальным. Наверняка у десятков привыкших срубать деньги на прежде очевидных сделках сегодня порядочно поредел капитал, а немногие преданные нашей школе впервые не попали в дураки.

Наблюдая за едва не праздничной суетой взмыленных игроков, хотелось улыбаться. Они приглаживали вспотевшие волосы, бросались друг другу на шеи, напрочь забывая о недовольствах. Волки без презрения хлопали по спинам лисов; лисы без шуток и сарказма висли на них, восторженно пища. Солейль, пританцовывая, переходил от одного к другому и со смехом пожимал протянутые ему ладони.

Меня не переполняла радость, я не чувствовала превосходства или чего-либо подобного возвышению. Да, я нанесла последний удар. Да, во многом я послужила вдохновением команде, появившись здесь после зимних каникул и случайно поймав мяч, а потом выбив им одного из учеников. Но это ничего не значило. Передо мной стояли куда более опасные проблемы.

И одна из них делала все более громким мерзкий колокольный звон.

Окруженная всеобщим духовным подъемом, я едва установила равновесие и выдержала эмоциональные порывы товарищей, каждый из которых считал обязательным прижать меня к себе. Из их реплик я услышала малую толику, и та звучала как нескладный набор звуков; Варвара мастерски использовала бреши, прорезанные усталостью, и отвоевывала новые позиции. Казалось, я вот-вот потерплю поражение – когда не могу бороться и нахожусь у всех на виду.

Прощание длилось мучительно медленно; толпа расступалась неохотно. Каждый брал за обязанность обмолвиться словечком со всеми, и меня затягивало в водоворот. Кто-то подходил, улыбался, говорил, я автоматически отвечала, при этом не переставая мучиться от оглушительного звона.

Марина что-то втолковывала тренеру соперников, плюющемуся ядом; Солейль и капитан остервенело совершали одно рукопожатие за другим; Антон сверкал глазами и явно порывался подойти и высказать все, что думает, но почему-то сдерживался. Наверное, из-за того, что до него никому не было дела: с нашей стороны еще не схлынула волна бурных эмоций, а их придавило разочарованием и злобой.

Антон с удовольствием разбил бы нос Солейлю; Стрелок поведала, что у них с Изенгрином треугольник взаимной ненависти, и каждый использует любую возможность подраться или унизить неприятеля. Теперь в этот треугольник наверняка включилась и я – недаром же враг окатывал меня примерно таким же количеством ярости.