И, хихикнув, она словно растворилась в воздухе. Когда я обернулась, ее уже не было.

Я бросилась в раздевалку за вещами и как одержимая вылетела из школы, не зная, тем не менее, как войду в свою комнату, будучи в курсе, что надпись, которая стала мне столь родной, создана самим Инквизитором.

* * *

В комнату я все-таки зашла. Трясясь, как осиновый лист, но переступила порог, судорожно стискивая лямку сумки, затаив дыхание, словно в углу мог затаиться посланный Инквизитором монстр.

Входная дверь была заперта, и пришлось колотить по звонку, чтобы меня впустили. Мама шаркала тапками по полу и терла заплывшие глаза с паутинками лопнувших капилляров; я уже приготовилась огрызаться на вопросы «почему ты плачешь?», «что случилось?» и тому подобные, но Фортуна оказалась на моей стороне – в коридоре не горели лампы, и его заполняла вязкая полутьма. Мама осведомилась, как прошла игра, но подробностей не потребовала – удовлетворилась кратким «нормально» и нырнула обратно в кокон из пледа на диване.

А я, борясь с щекоткой в носу, на цыпочках подкралась к кровати. Спину до сих пор морозило от прикосновений таинственной женщины, пахнущей покойниками и смертью.

В том, что она была Инквизитором, сомнений не возникало. Она сама призналась, извинилась за убийство Марины…

Я опустилась на кровать, чувствуя, как из живота поднимается сожаление на грани с печалью. Мне было жаль эту веселую энергичную учительницу. Не сказать, что я восторгалась ею или любила ее, как, уверена, любили некоторые, но она была приятна и симпатична. Мы не сблизились – не успели, – но я ощущала исходящее от нее тепло. Марина была хорошим, добрым человеком, и меня тянуло рыдать при мысли, что больше никто не увидит ее светлой улыбки.

Впрочем, именно это я и делала – рыдала.

В одну секунду что-то внутри оборвалось, и из горла вылетел полухрип-полустон.

Ледяные прикосновения пробирали до костей; я скинула пиджак с рубашкой и завернулась в одеяло. Оно не могло спасти меня, оградить, но я, как ребенок, уповала на его силу и собственную неприкосновенность, пока оно не сползет с моих плеч.

В воображении встали фотографии мест преступлений. Зола, скелеты, жуткие метки, белеющие зубы, скрюченные пальцы. Грязь. Смерть. И снова грязь.

Не удержав себя в руках, я схватила подушку и запустила ее в проклятую надпись. Та колыхнулась, обиженно и оскорбленно, но тут же утихла. От нее по-прежнему исходили ровные волны заботы, словно передо мной сидела мама и гладила по щекам. От этого становилось только хуже. Хотелось смахнуть с себя это издевательство, редкостно изощренное, спрятаться за каменными стенами, в неприступном замке на краю утеса.