— Поймите, я не мог по-другому! — мясистые губы Биффа дрожали, борода мелко тряслась. — Узнай начальство, меня бы уволили, а я всю жизнь в Легионе служу…

— В нём ты и подохнешь, — Керс всё гадал, какую смерть заслуживает тварь, потворствующая жестокости своих подчинённых, тварь, что и сама не чуралась иной раз пустить кровь кому-нибудь из желторотиков. Сдёрнув с крючка ножны, он извлёк меч. Клинок намного длиннее привычного, идеально сбалансирован, сталь добротная, рукоять удобно легла в руку. Сразу видно, что оружие ковалось на заказ, у настоящего умельца, не то что зубочистки стражников. — Таран, уложи-ка поудобнее нашего друга. Угостим его напоследок кое-чем особенным.

Смекнув, что Керс собирается сделать, Альтера спешно спрыгнула со стола:

— Отдай его мне, желтоглазый!

— Нет, умоляю, пощадите! — заорал Бифф во всю глотку, пытаясь вырваться, но быстро был скручен здоровяком и уткнут мордой прямо в столешницу.

Требование Альтеры справедливое. Что бы ни было между ней и Слаем, но Твин, пусть и прячущаяся где-то внутри, несомненно, захотела бы отомстить. Протянув ей меч, Керс с отстранённым безразличием наблюдал, как Триста Шестой зафиксировал трепыхающегося мастера за шею, как Альтера пританцовывающей походкой обошла толстяка, остановилась за его спиной, с предвкушающей улыбкой осмотрела клинок и прицелилась:

— Расслабь попку, сладенький. Может я и не Триста Девяностый, но жало у меня знатное!

— Не надо, не делай этого! — мастер начал брыкаться, надеясь спастись от позорной участи. — Просто убейте, вы ж не зверьё!

— Ошибаешься, ублюдок, — Керс склонился над пунцовой мордой и заглянул в выпученные от ужаса глаза, — для вас мы всегда были и будем зверьём. Так зачем нам портить нашу репутацию?

— Легион вам этого просто так не!..

Когда-то давно, ещё в первые годы охоты, Керс с одним старшаком наткнулся на свору псов. Среди них была самка с детёнышами. Она огрызалась яростнее остальных, сражалась не на жизнь, отчаянно защищая своё потомство. Вой, с которым она умирала, чем-то напоминал вой подонка, когда лезвие меча, охваченное зелёным пламенем, вошло в его задний проход, как нож входит в подтаявшее на солнце масло. В иной бы раз Керс задался вопросом, оправдана ли такая жестокость? Ведь можно убить говнюка, просто перерезав ему глотку или выпотрошив, что ночного ящера, но разве тот задавал себе этот вопрос, занося кнут над мальками, полосуя им спины и казня виновных в надуманных им же преступлениях? И разве это преступление — желать свободы? Разве это преступление — любить кого-то или бороться за свою жизнь? Для одних почему-то это священное право, а для других — строжайшее табу. Так где же тот светлый, справедливый мир, обещанный предками? Чем они руководствовались, создавая Заветы? Благородным стремлением спасти человечество или лицемерием, в коем они настолько погрязли ещё до Великой Войны, что воспринимали его как данность?