Стая ощетинилась десятками рук с поднятыми двумя пальцами на манер скорпионьего жала. Боевой клич прокатился оглушительной волной и, пожалуй, его могли слышать даже в городе, если бы свободные не были глухи. Они давно могли узреть страдания и слёзы осквернённых, если бы не были слепы и чёрствы. А вот пламя они ещё как почувствуют! И пусть не ропщут, ибо уже поздно, настало время жатвы.

— Взгляните на них! — дождавшись, когда ликование стихнет, Керс указал на плётчиков. — Взгляните не как на ваших хозяев — их у вас уже нет и, клянусь Госпожой, больше не будет! Взгляните на них как на циничных бездушных тварей, купавшихся в нашей крови и считавших себя высшими существами, наделёнными властью безнаказанно издеваться над нашим народом, решать, кому жить на воле, а кому носить клеймо. Чем они отличаются от нас? Присмотритесь! Ноги, руки, головы… Они такие же, как мы, рождены одним с нами чревом — чревом человеческой женщины. Не бойтесь их — вы сильнее, не гните перед ними спины, не пресмыкайтесь — вы ничем им не обязаны! Запомните, мы — свободный народ, и никакая мразь не посмеет больше клеймить наших детей! А за наше клеймо они заплатят сполна!

Под одобрительные крики Керс подошёл к плётчикам. Те не тряслись от страха, как Бифф, они уже приняли свою смерть, и всё, что им оставалось — не потерять собственного достоинства.

— Тем из вас, кто сейчас встанет на колени и попросит у нас прощения, мы подарим быструю смерть.

— Я лучше подавлюсь своими кишками, чем стану унижаться перед тобой, выродок! — прошипел Одноглазый, плюясь слюной. — Чтоб тебе гнить заживо!

— Как пожелаешь. Кто ещё готов давиться своими кишками?

В ответ молчание. Бесполезно здесь взывать к совести. Даже стоя рядом и слыша его речь, они остались глухи. Верили ли они в свою правоту? Скорее, прикрывались ей, как щитом. Непросто признаться самому себе, а тем более перед другими, что погряз по самую макушку во лжи и ненависти, что не ты та светлая сторона, несущая справедливость.

Ещё недавно взывавший к милосердию учитель охоты, кинув на Одноглазого угрюмый взгляд, вышел вперёд и опустился на колени.

— Не ради лёгкой смерти, — произнёс он в наступившей тишине. — Признаюсь, я виноват перед вами… Виноват в своём молчаливом согласии. Я прошу у вас прощения, осквернённые! Прошу за себя и за всех свободных. Я призываю вас к гуманности и молю постараться понять, что не все из нас циничные и жестокие, а просто запуганные, с детства воспитываемые в страхе перед вами…

— Хватит! — рявкнула Альтера. — Срала я на твои извинения!