— Не надо, — Керс попытался её остановить, но она, яростно сверкнув глазами, обернулась к стае.

— Скажите, братья, вам нужно их раскаяние? Что оно изменит? Оживит погибших? Смягчит боль разлуки с матерями, с друзьями? Вернёт нам наше детство? Нет! Всё это пустые слова. Сжечь их! Сжечь всех! Пускай хоть немного прочувствуют на себе всё, что пережили мы!

— Сжечь! Сжечь! — отозвалась стая и ринулась чёрным потоком к своим угнетателям.

Керс мог бы вмешаться, утихомирить собратьев, но смысла в этом он не видел. Их нужно сдерживать, но не в этот раз, иначе позже сам рискует обжечься скопившейся яростью.

Когда за последним плётчиком захлопнулись двери загона, а стая замерла в предвкушении зрелища, Альтера подошла к Керсу:

— Докажи им, что ты достоин быть вожаком. Или твои слова — очередная хмарь?

Он выудил зажигалку, ждущую своего часа, приказал всем отойти и выпустил пламя. Стены загона ослепительно вспыхнули, огонь расцвёл белёсым цветком, перекинулся на соседние казармы. Криков почти не было слышно, чему Керс несказанно обрадовался — ему уже хватило смертей на сегодня. Да, надзиратели заслужили, да, они не те, кого стоило бы жалеть, и всё же нельзя поддаваться слепой ненависти. Что бы ни твердили свободные, но осквернённые не звери, и это предстояло им ещё доказать.

Альтера крепко сжала его руку, не отрывая глаз от пылающих казарм, и ему вдруг подумалось, что нечто похожее он уже проживал, но вспомнить, когда и где, никак не удавалось. Наверное, впервые в жизни Керс ощутил необъяснимую лёгкость, как если бы кто-то стёр ему память или изменил прошлое, где не было сожжённого отчего дома, предсмертных криков солдат, где не было Легиона, а был только он — Даниэл или Керс, неважно, и его маленькая Альтера, такая неистовая, восхитительная и желанная.

Так пусть от этого проклятого места и пылинки не останется. Стоило только вспомнить пронзительный свист хлыста, невыносимую боль, и мир отозвался скрежетом камня; стоило вспомнить капли крови, впитываемые сухой землёй, вспомнить молчаливое страдание в глазах Твин, когда, поддерживаемая Слаем, из последних сил добиралась до загона после очередного спарринга, и ненавистные стены терсентума дрогнули, начали медленно оседать, вздымая пыль к небу. Лачуга Седого, столовка, бараки сервусов — всё превращалось в бесформенные кучи трухи, которые уже к утру развеются весенним ветром.

— Пора бы валить, — буркнул Триста Шестой, отчего-то недовольно кривясь. — И так задержались.

— Пусть желторотики помогут сервусам. Жаль, лошадей через туннели не протащить.