Кэтт растворялась в поцелуе, растворялась в трепетном желании. Никто не целовал её так: напористо, жадно, но в то же время нежно и чутко. Она никак не могла насытиться своим ординарием, а он — насытиться ей, и если бы не расшумевшиеся за стеной мальчишки, они бы провели так до утра… Хотя в этом Кэтт несколько сомневалась.

— Что за безобразие? — с наигранной строгостью прикрикнула она.

Мальчики тут же притихли; Вэйл усмехнулся, шутливо шлёпнул её по ягодице:

— Какая ты суровая… Моя прекрасная, суровая Кэтт, — и принялся покрывать её шею поцелуями, ласкать её грудь, прижиматься к ней, вынуждая судорожно стонать от возбуждения.

В дверь постучали. Ординарий напряжённо застыл, вопросительно посмотрел на Кэтт, но она лишь озадаченно пожала плечами, даже не представляя, кого могло принести в такой поздний час.

— Наверное, соседи, — не хотелось покидать его объятий, но стук повторился уже настойчивее. Тогда, расправив платье, она пригладила волосы и отворила дверь.

На пороге стоял низкорослый господин в светло-сером костюме и в шляпе. Верхняя часть лица пряталась в тени, сдержанная улыбка застыла на тонких губах.

— Доброй вам ночи, — Кэтт чувствовала, что Вэйл рядом, готовый защитить её в любую секунду, и оттого ей сделалось так тепло и спокойно, что окажись сейчас перед ней ищейка, она бы даже не вздрогнула. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Госпожа Кэттерин? — незнакомец скользнул взглядом ей за спину, явно заинтересовавшись ординарием.

— Да, это я.

Мужчина протянул ей конверт и, коснувшись пальцами самого краешка поля шляпы, скрылся в темноте лестничного пролёта. Не обнаружив подписи, Кэтт вскрыла печать и извлекла сложенный вдвое лист. Из него выскользнул листок поменьше и беззвучно упал под ноги. Вэйл наклонился за ним.

— Что там?

Он молча протянул ей бумажку — сто тысяч одной банкнотой. Кэтт сдавленно вскрикнула и, захлопнув ногой дверь, принялась вглядываться в незнакомый витиеватый почерк.

«Дорогая Кэттерин! С первого дня нашего знакомства я внимательно наблюдал за Вами. Ваша трагедия тронула меня до глубины души, а Ваша жертва чудовищна и несправедлива. Отнюдь, я не виню Вас! Вы поступили правильно, заботясь о своих детях, о тех, кого можно было спасти, но самое невероятное, что после всего Вы нашли в себе силы полюбить. Полюбить искренне, всем сердцем, и снова пожертвовать самым ценным ради спасения, казалось бы, презренной никчёмной жизни — жизни осквернённого. Посему прошу, примите мою скромную благодарность — это меньшее, чего Вы заслуживаете, ведь именно благодаря таким чистым душам, как Ваша, я продолжаю верить, что не всё ещё потеряно. С наилучшими пожеланиями, Эдмонд Бенунсио».