— О боги, ты пугаешь меня! — дрожащей рукой она вцепилась ему в рубаху. — Это всё из-за терсентума?

Скорпион многозначительно промолчал, и его молчание могло трактоваться как угодно. Ровена ощутила, как пол уходит из-под ног, и в порыве отчаяния прижалась к Сто Семьдесят Второму, как прижимаются к дереву, спасаясь от сокрушительного порыва ветра.

— Ты же можешь защитить меня! Ты же можешь… — залепетала она сквозь грохот сердца. Его сердца или своего — не разобрать. — Вместе мы справимся с ним!

От её слов бастард вздрогнул, мягко отнял от себя её руки и, приобняв за плечи, заглянул в глаза:

— Простите, принцесса, я не могу. Он мой хозяин… Он мой отец.

Тон, каким скорпион это произнёс, окатил Ровену, словно ледяной водой. Несомненно, Сто Семьдесят Второй испытывал перед ней вину за ту ночь, но, видимо, недостаточно сильную, чтобы решиться на убийство хозяина. Однако отступать Ровена не собиралась. Возможно, это единственный шанс спастись, и упускать его стало бы непростительной ошибкой. Подцепив пальцами маску осквернённого, она стянула её к подбородку и нежно коснулась обезображенной шрамами щеки.

— Что ж это за отец такой, уродующий собственного сына ради забавы?

Губы скорпиона приоткрылись, дыхание замерло, голубые глаза впились в неё, словно жаждущий впивается в сочный плод, сорванный с дерева посреди пустыни. Обтянутая перчаткой рука дёрнулась в порыве коснуться её руки, но остановилась всего в сантиметре.

— И всё-таки он мой отец, — сдавленно проговорил Сто Семьдесят Второй. — Мне жаль, госпожа.

В груди склизким червём зашевелилось негодование и омерзение к самой себе. Одёрнув ладонь, Ровена одарила скорпиона холодным взглядом:

— Что ж, тогда веди меня к своему отцу.

В слово «отец» она вложила всё своё презрение. Ей стало отвратительно и ненавистно даже то, что так бережно лелеяла всё это время, томясь в опостылевших стенах своей клетки — назвать иначе спальню, превратившуюся в тюрьму, язык не поворачивался. Ровена от всего сердца презирала себя, такую слабую, беспомощную и глупую, верящую в чудеса. Она презирала своё бессмысленное стремление добиться справедливости, всем сердцем ненавидела Сорок Восьмого, так и не вернувшегося спасти её, ненавидела Севира с Максианом и даже собственного отца, сгинувшего из-за никому не нужного благородства. Кого спасать от рабства? Этих малодушных трусливых тварей, целующих ноги своим истязателям? Ради кого бороться? Ради чего?

«Нет, не смей поддаваться отчаянию, не всё ещё потеряно, — словно молитву, мысленно повторяла Ровена, при этом чувствуя, как падает в бездну. Нет, Харо жив, и он придёт за ней! А если даже погиб, есть ещё Перо. Севир никогда не бросит её в беде, кто угодно, только не Сто Первый. — Не смей сдаваться! Не смей!..»