— Несите в душ, не раздевая, — приказал я.

— Каюту убирать я не буду, — решительно произнес боцман, — пусть убирает сам. Наш новый "поварешка" хотя и на карачках, а не только все за собой убирал, но еще ухитрился яйца в кипятильнике сварить, не то, что этот мягкий кранец с наушниками.

— Не беспокойтесь, товарищ боцман, — раздался тонкий, почти детский голос за спиной.

Я обернулся и увидал нашего нового повара, о котором до сих пор только слышал. Все эти три дня он наводил порядок на камбузе, но притом успевал готовить необыкновенно вкусно, а слова благодарности принимал на рабочем месте, не высовывая носа оттуда.

— Дядя Паша не виноват, он чуть не умер. Я все уберу, как только освобожусь, — произнес шеф, глядя невинными глазами ангела.

— Я тебе уберу, — прогудел из-за спины боцмана старпом. — Ишь, какой добренький выискался. По правилам санитарии и гигиены тебе это не положено. Сейчас прополаскаем его в душе, на ветерке просохнет и выдраит свою берлогу до блеска.

Меня уже не интересовало дальнейшее, главное, чего опасался, не произошло. За борт наш радист не выпал, а от качки пока еще никто не умирал, привыкнет или сбежит с флота, если, конечно, при его квалификации не выгонят раньше. По пути зашел на камбуз и поразился: это прокопченное ранее помещение, больше похожее на небольшую кочегарку, преобразилось до неузнаваемости. В свете вновь установленной люстры дневного света блестела нержавеющая сталь бачков, кастрюль, кухонной утвари и отделки плиты. Свежеокрашенные переборки добавили света, и камбуз стал, кажется, намного просторнее. Шеф, маленький, щупленький, с детским лицом, уставился на меня удивленными глазами ребенка.

— Заходите, товарищ капитан. На обед у меня солянка и запеканка с печенью и сыром. Вот хочу на вечер заварных с кремом испечь, пока не качает, ребята по сладенькому соскучились, а старпом говорит, что меня могут побить, причем, может быть, и ногами. Я понимаю, что это шутка, а вдруг? — Его невинный взгляд говорил, что верит предостережению старпома.

— А вы, как испечете, несите мне в каюту. Я сладкоежка, а всем скажете, что капитан будет угощать только отличившихся на околке льда. Увидите, как они побегут на палубу, и впереди всех старпом.

Повар задумался на мгновение и, махнув рукой, промолвил с улыбкой: — А, ладно! Пускай бьют. Как говорила моя бабуля — бьют, значит, верят, что исправлюсь.

— А бабуля ваша кем была?

— Она у самого Питерского губернатора при поварах состояла. По французским супам, дичи и тонким блюдам из мяса для приемов важных особ привлекалась. А так — всё при барыне, та ужас как до сладкого слаба была, и как только в весе прибавит, непременно за волосы и с кулаками. В Швейцарии при господах, как революция случилась, тоже поваром состояла, а в Питер после последней войны вернулась. Почти семь лет рябчиков да глухарей в лагерях начальникам готовила, потом в "Астории" и "Европейской" по приглашению банкеты накрывала. Иногда меня с собой брала, потом учить готовить стала, а мне понравилось, но вы не думайте, я не самоучка, я седьмое училище закончил, в нем преподаватели даже из обкомовской столовой бывали.