— Папа, расскажи мне про свои ордена.

— А что о них рассказывать? Ордена — это, как говорят, награда за конкретно сделанную работу на войне, за заслуги в ратном деле. Правда, сам-то ты чаще всего никаких заслуг не видишь. Для тебя, скорее, они напоминание о минутах крайнего напряжения, о победе над страхом и желании выжить. Нам, по сравнению с пехотой, было, наверное, намного легче в бою. Бой в воздухе быстротечен, летчик-истребитель не видит лица своего врага, не слышит свиста пуль и разрыва снарядов, он видит его машину и делает все, чтобы она оказалась в прицеле. Для этого нужно вроде немного: летать лучше, чем твой враг, уметь и знать такое, чего не умеет и не знает он. А вот в сорок первом всё было наоборот.

Он замолкает, и я боюсь, что, как всегда, ограничится обычными рассуждениями.

— Расскажи про орден Боевого Красного Знамени, который ты долгое время хранил отдельно от других наград, — говорю я, глядя ему в глаза для убедительности.

Отчим садится, достает из-под перевернутого ведра бутылку с водой и долго пьет, словно собираясь с мыслями.

— Этот орден мне дороже всех. Я прошел с ним всю войну, а мог лишиться его, заодно и жизни, и самое главное, не в бою, не в самолете, а во дворе тюрьмы или ее камере. К тому же попал бы в число изменников родины, расстрелянных по приказу трибунала.

Он тянется к своей походной сумке с рыболовными принадлежностями, достает сигарету, ломает пополам и вставляет половину в мундштук — врачи категорически запретили ему курение, и он, обманывая себя, сократил процесс наполовину.

— Война застала меня в Крыму, когда, отгуляв отпуск в военном санатории, в который был послан за заслуги в Финской компании, садился в поезд Симферополь — Ленинград. В те часы мы, пассажиры, ничего не знали, и только в Днепропетровске нам объявили, что немцы бомбят наши города. Когда поезд прибыл в Харьков, там стояла страшная неразбериха, пути были забиты составами, а вокзал переполнен кричащими и толкающимися людьми. Мы, как и положено военным, направились к коменданту. Там уже находилось много таких, как я, которые требовали немедленно отправить их по назначению. Меня, в моей морской форме, комендант хотел вернуть обратно в Крым, но, узнав, что я летчик с военным опытом, отправил в Киев.

Так я не добрался до Кронштадта, да еще вдобавок навсегда лишился звания морского летчика, форму которого очень любил, она строгая и темная, при моем невеликом росте придавала солидности. С первых дней войны в воздухе хозяйничали немецкие летчики, они уничтожали наши самолеты еще на земле, порой мы даже не успевали добежать до машин с объявлением тревоги. Авиация — дело серьезное, для ее функционирования требуется четкая организация, связь, хорошее техническое обеспечение. Ничего этого с началом войны не оказалось, вроде мы, летчики, уже никому не нужны. Два месяца нас гоняли из части в часть, пока не оказались под Калинином.