"Мессеры" вывалились из облаков внезапно и атаковали сверху. Двух только что прибывших из школы летчиков сбили сразу. Пришлось уйти в облака. Через десять минут снизились, штурмана среди нас не оказалось, правда, немецких истребителей тоже не было. Облачность всё увеличивалась, мне бы дать команду на обратный курс, но я решил все же еще подождать, и задержка оказалась роковой.

Бомбардировщиков мы так и не нашли, может быть, они вернулись, а может, их и вообще не было. Для того, чтобы уточнить местонахождение, спустился почти до земли, но везде увидел только занесенные снегом лес и поля, ни одного приметного ориентира, к тому же быстро сгущались сумерки. Как говорят моряки, решил лететь по счислению курсом 60 градусов, с целью отыскать железную дорогу Москва — Ленинград.

Расчет мой оказался верным, но сели на аэродром только мы втроем. Как я узнаю потом, утром в расположение дивизии генерала Панфилова вышел Тетрадзе, который сообщил, что остальные из его группы упали на нашей территории.

Взяли меня в три часа ночи. Наш "особист", не любивший всех с фамилией оканчивающейся на "ко", давно "достававший" меня за происхождение, арестовал меня с удовольствием и лично доставил Особый отдел. Когда я одевался, незаметно из тумбочки взял свой орден и сунул под рубашку. Уже через 12 часов трибунал приговорил меня к расстрелу "за измену родине, повлекшую за собой гибель шести летчиков". Мои объяснения трибунал посчитал попыткой уйти от ответственности. Не спасли ни заступничество командира полка, ни участие в финской компании. С меня сорвали погоны, отобрали ремень, портупею, планшет с картой, а документы "особист" забрал еще раньше. Орден, после того как сняли ремень, провалился в кальсоны и благополучно задержался рядом с мужским достоинством, потому при формальном обыске обнаружен не был.

Вместе со мной к расстрелу приговорили пехотного майора, по пьянке проспавшего атаку немцев, и четырех дезертиров. Всех их расстреляли под утро во дворе. К вечеру мне объяснили, что мой расстрел заменили на штрафной батальон. Старшина, приносивший еду, сказал, что уж больно мой командир за меня просил.

Омерзительное чувство неминуемой смерти после сообщения о замене на штрафной батальон сменилось на страх неизвестности. О штрафниках мы, летчики, знали понаслышке, и как буду воевать на земле, я не мог себе представить, хотя стрелять умел и любил… Под утро я задремал и проснулся от шума в коридоре, хлопанья дверей и громкого разговора. Не успел встать, как дверь распахнулась, и яркий луч сильного фонаря уперся мне в лицо.