Отчим поднимается и идет к воде, где на донке заливается колокольчик. Неспешно и ловко он вытаскивает из воды крупного красавца сазана, и, осторожно сняв с крючка, заходит в воду и отпускает.

— Батя, ты зачем такого красавца отпустил? — спрашиваю я.

— Потому, что он крючка не заглотал, за верхнюю губу легонько держался. Пусть живет, мы ведь с тобой не хищники, чтобы все вокруг живое убивать, а рыбаки — любители и должны любить больше сам процесс, а не количество.

Он возвращается к палатке и неожиданно для меня возвращается к разговору.

— С Рокоссовским я встречусь после войны под Москвой на аэродроме в Кубинке, где мы проходили отбор для полетов на реактивных самолетах. Он будет обедать с нами в офицерской столовой. Пользуясь случаем, спрошу не помнит ли он штрафника-летчика, которому он вернул небо. Неожиданно для меня маршал сказал:

— За войну я много штрафников знал, в том числе и пилотов, всех не упомнишь. Но это ты, летчик, хорошо сказал — "вернул небо". Раз о небе думал, ты орел, а небо и должно принадлежать таким, как ты.

Уже когда мы собрались домой и садились в машину, отчим тронул меня за плечо и сказал серьезно:

— Ты об этом дома не распространяйся. Это я только тебе, а матери и другим это ни к чему. Что ни говори, а за тех молодых, что тогда не вернулись, я в ответе и потому в училище инструктором высшего пилотажа пошел — хотел вину свою загладить.

— И в партию тоже поэтому не вступил? — вырвалось у меня.

— Чтобы я такой чуши больше не слышал, — неожиданно вскипел он. — Еще не дорос свои выводы в этом делать. Сам потом поймешь, а не поймешь, я тебе поясню. Ты в партию вступил из-за отца, он так хотел. А кто мой отец был? — Он в сердцах сильно хлопнул дверцей и закончил: — Я ведь отца, мать и родину свою Кубань больше всех любил. А там коммунистов не очень обожали, хотя таких, как я, кто за свою землю жизнь, отдаст большинство. Для того не обязательно иметь партбилет. Но тебе это не в укор, ты душой не кривил, но помни — над людьми он прав не дает. Тебе скажу, что моя судьба — как судьба моего ордена без "бумажки". По праву я бы должен большую звезду на погонах иметь, а с моим прошлым и без партбилета с трудом до подполковника добрался и только эскадрильей командовал, и то, когда воевать нужно было. А так все больше вроде как один — то инструктор высшего пилотажа, то летчик-испытатель и перегонщик новой техники, и думаю, не случайно. Та ночь в ожидании расстрела меня всю жизнь преследовала, а сказать честно, я и сейчас ее вспоминаю.

Он приоткрыл дверь и смачно сплюнул подступившую слюну.