Федор молчал, размазывая по лицу платком слезы. Вступился Драч: — Разве вы не знаете, что такое страх? Жить хотелось, вот и выбрал он свою дорогу. Мне тоже так сказали: или будешь сотрудничать с новой властью, или из шахты не выйдешь.

— Страх? — Симонов ненадолго задумался. — Страх, говоришь? А как на войне без страха? Страха только сумасшедший не ведает. Он на моей работе и теперь нередко приходит, но чтобы совесть терять и стать предателем, такой мысли не было, пусть уж лучше убьют. Что-то в тебе Федя было такое, что не только выжить хотел, а, наверное, еще и над людьми подняться. Ты всегда хотел выше всех стать, лучше есть и слаще спать. Вот и поднялся — сколько лет от людей прячешься, как крыса в норе.

— А что ваши солдаты в Польше делали? — вступилась на защиту сожительница. — Мой муж был офицер Армии Людовой, пять лет с фашистами воевал, а коммунисты его посадили и расстреляли. Меня с Мареком на статке (судне) в зерно закопали, чтоб спасти. Солдаты протыкали зерно пиками, вот смотрите, сюда попали, — она сдернула с плеча платье, обнажив глубокий шрам. — До Лондона я умирала, потом в английском лагере год. Все солдаты одинаковы, война есть война. Пан Драч никого не вешал, только порядок держал, чтобы уголь не воровали, но его тоже в лагерь посадили, а как убежал, опять до немцев попал. Что он мог делать, вот с ними в лагерь и попал. А какой он фашист? Он здесь многим русским помогал и полякам.

Она замолкла, чувствуя, что начинает говорить лишнее, Драч был, видимо, не просто кузнецом для нее.

— Что с вами говорить! — Комиссар махнул рукой. — Чужие вы люди теперь, не наши. Вот ты, Федор, про семью что знаешь? Ничего, а мать твоя жива и сестренка Матрена тоже. Отец-то с фронта не вернулся, он твои грехи в штрафном батальоне кровью смыл, на Зееловских высотах погиб. Живет твоя маманя с сеструхой в хорошей квартире в доме, который как раз на месте нашего барака построили. Сеструха твоя большой человек — директор школы-десятилетки, не то, что ты — не мертвый и не живой. Думаешь, я им про тебя расскажу? Кукиш с маслом! Сам ты себя из жизни вычеркнул, таким и оставайся.

Комиссар схватил бутылку и прямо из горлышка выпил почти треть. Воцарилась длительная пауза, и я уже собрался было уходить, как раздался тихий едва различимый голос Федора: — Прости меня, Коля. За все прости. Раз я живу, видно, Бог меня простил, да только жизнью это не назовешь. Посмотри на меня, сколько мне лет, а я уже в гроб собрался. Это меня страх съел. Вот ты со страхом справился, ты всегда был смелый, а я им только казался. Если бы не война, может, все бы и обошлось. Помнишь, когда у медсанбата около передовой мы с тобой на кучу мертвецов наткнулись? Ты-то глаза сразу отвел, а я смотрю на них и оторваться не могу, уж больно один на меня похож был. С тех пор страх меня и съел, я его только водкой и отгонял, а пьяный я дурной, вот и творил такое, за что меня не простили бы.