Прощаясь у трапа, очкарик на вопрос комиссара, откуда он знает русский, сказал, что его мать живет с одним русским эмигрантом из Перми. Договорились встретиться с земляком в ближайшее время, и в воскресенье студент приехал в сопровождении Петра Степановича Драча, широкоплечего, крепкого, как дуб, шахтера со следами въевшейся угольной пыли в кожу на лица. И мы с ним и комиссаром отправились в пригород города, возникший в годы угольной лихорадки и застроенный одинаковыми двухэтажными домиками.

Драч жил один, назвался бобылем с тех пор, как покинул свой Донбасс во время войны, где во время оккупации служил начальником полиции. Этого он не скрывал, сказав, что ему надоело бояться за все минувшие годы, и на этом свете его никто не ждет, а значит, и терять ему нечего. В доме было чисто: Драч лукавил, женская рука чувствовалась во всем. "Под давлением улик" он признался, что, "выйдя на поверхность", как говорят шахтеры, закончившие свой труд под землей, продолжает работать уже кузнецом и времени не хватает, поэтому жилье убирает женщина, мать студента, живущая рядом.

Женщина пришла вскоре и поведала нам, что встреча земляков не состоится — ее сожитель опасается, что мы агенты КГБ и попытаемся вывезти его в СССР. Накрыв стол и, немного посидев с нами, она ушла и через некоторое время вернулась с мужчиной болезненного вида с большим родимым пятном на лице. Боязливо озираясь, он нерешительно вступил в комнату и занял место в старом кресле недалеко от двери. Падающий из окна свет мешал рассмотреть его, он старчески щерился слезящимися глазами, вытирая их платком.

При его появлении разговор прервался, и вдруг произошло неожиданное. Наш комиссар встал из-за стола, подошел к гостю ближе и вдруг громко произнес: — Федор! Неужели Федор? Ну конечно, я же тебя узнал.

Гость встрепенулся, заслонился рукой, словно боялся, что его ударят, и внезапно заплакал беззвучно, закрыв лицо руками.

Комиссар сел на свое место и взволнованно произнес, обращаясь ко мне: — Это ж Федька. Мы жили на одной улице, даже в одном доме. Наши родители работали в одном цеху на сапожной фабрике, и мы с ним вместе учились в ФЗУ. Вместе вступили в комсомол. Он был у нас секретарем ячейки, а потом в райкоме комсомола работал. В армию вместе пошли добровольцами. Его на курсы политруков направили, он уговорил в военкомате и меня на них взять.

На минуту комиссар умолк, собираясь с мыслями, и продолжил уже спокойнее, поняв, что его земляк предпочитает молчать и слушать.

— Мы же с ним как братья были, даже в одну девчонку влюбились. И на фронт направление получили в один батальон, а он в первую же ночь к немцам и перебежал. Сам сдался, это мы от партизан узнали. Он и в лагере к измене других склонял. Что, Федька, разве не так?