Заслуга в этом, конечно, не принадлежит полностью мне, рядом был, словно по указу свыше, старый знакомый, чудесный человек и учитель — первый помощник капитана Николай Федорович Симонов, который до конца своей жизни любил меня, как сына. Старший помощник Корсак Аркадий Андреевич, временно отстраненный от должности капитана, мой сосед по дому, настоящий морской волк, был весьма тактичен, и вскоре между нами установились дружеские отношения, не переходящие в панибратские. Человек с большим чувством юмора, ироничный, неутомимый и прекрасный рассказчик, кумир компаний и женщин, весьма скрасил время моего пребывания на судне, пополнил запас морских историй, анекдотов, которые рассказывают только в дружных экипажах или хороших морских компаниях.

Это было время удивительно спокойного и интересного плавания в коллективе, где ни разу не возникло не одной ссоры, как в хорошей и дружной семье — в ней авторитет старшего незыблем и поддерживается не окриком, не приказами, а разумной необходимостью и пониманием. Хорошие бытовые условия и потрясающей для парохода чистота способствовали тому, что люди были всегда здоровы, в хорошем расположении духа. И, несмотря на то, что плавание происходило в зоне штормов и за Полярным кругом, каких-либо непредвиденных или аварийных ситуаций я не припомню. Вспоминая о рейсах в порты Заполярья — Нарьян Мар и Мезень, невольно думаю, что судьба готовила меня к Арктическому плаванию, к общению с людьми живущими в Арктике. Для человека, не побывавшего в тех местах, скажу сразу, что это несколько другой мир, не поняв которого невозможно найти взаимопонимания с теми, кто живет и трудится там.

"Волочаевск" и его экипаж станут для меня как бы добрым и счастливым прощанием с миром детства, на пороге своей мечты и встречи с морем. Чтобы не утомлять читателя, ограничусь этим признанием и расскажу про один случай, он мог бы и не произойти, не будь "Волочаевска" и людей, связанных со временем, которое ушло в историю, и которое помнят уже немногие.

ВСТРЕЧА ЗЕМЛЯКОВ

Поутру, продув хорошенько сажу в трубе ревущим, как зверь "Змей Горыныч", паровым банником, паровой струей, выдувающей сажу из трубы, наш пароход входил в Кардифф — самое сердце угольной добычи Старой доброй Англии. Боцман и матросы в три струи смыли сажу за борт, и пароход словно помолодел, заблестев на утреннем солнце медью иллюминаторов и натертых кирпичом деревянных палуб.

Старый лоцман с лицом типичного морского волка, с короткой трубкой в зубах, придирчиво осмотрев судно, крякнул от удовольствия, посмотрев на меня внимательным взглядом, одобрительно поднял большой палец правой руки и только после этого поздоровался. Указав рулевому курс, поздоровался с ним за руку, отметив его солидный возраст и внушительные размеры и повторив несколько раз: "Гуд, Гуд", вышел на крыло мостика и поднял голову, осматривая трубу. Дыма не было, чистый и теплый воздух, вырываясь из недра топок, с легким маревом дрожал над трубой. Лоцман потер руки и внезапно спросил: