Пока не сдали нервы, Маргарет выбегает в коридор. Она слышит нерешительную попытку матери погнаться за ней – раздраженный скрежет ножек стула по половицам, снисходительно медленный стук каблуков.
– Да кем, черт возьми, ты себя возомнила, если смеешь так разговаривать со мной?
Маргарет распахивает дверь своей спальни и вытаскивает из-под кровати чемодан. Все, что она слышит – дикий стук сердца, отдающийся в ушах, панический ритм дыхания.
Наверняка она что-нибудь забыла, что-то еще, принадлежащее ей. Но если не считать одежды и ружья, ничто в этом доме не имеет для нее сентиментальной ценности. Ничто, кроме ее книг, но истертые от времени страницы раскрошатся в пыль, если она попытается свезти их вниз с горы в тележке. Придется их оставить.
Ивлин ждет ее на площадке лестницы, раздраженно скрестив руки на груди.
– Ну и куда ты пойдешь на ночь глядя? Об этом ты хотя бы подумала?
– Пропусти.
– Я не дам тебе уйти от этого разговора.
Она проталкивается мимо Ивлин и торопливо сбегает с лестницы.
– Бедокур!
Он вскакивает, тем временем Маргарет прихватывает из гостиной охотничий нож с разрисованной рукояткой. И сует его в карман юбки, стараясь сделать это как можно незаметнее.
– Не смей, – резкость материнского голоса чуть не лишает ее самообладания. – Ты не имеешь права так поступать. И бросать меня тоже. Я же люблю тебя, Мэгги. Неужели для тебя это ничего не значит?
«
Когда-то она заявляла об этом ежедневно тысячей разных способов. Заглянув в этот светлый карман ее памяти, полный самых счастливых и надежных воспоминаний, она находит одно – золотистое, как рожь и солнечные лучи. Весной они ходили гулять по холмам, где буйно расцветали маки, раскинувшись на целые мили, и ястребы парили над головой. Ивлин указывала на каждое растение, которое им попадалось, и сообщала их названия, как важную тайну: тис, вьюнок, шлемник. Они лежали бок о бок в траве, а мать старательно плела венок.
Подавив всхлип, Маргарет вцепляется в дверную ручку.