Здоровые, увешанные оружием мужики медленно шли к повисшему у самой земли огромному дирижаблю, как провинившиеся сквозь строй. В них камнями летели крики, мольбы вперемешку с упрёками и проклятиями за то, что воины улетают, оставляя беззащитных людей на съедение хищным тварям. Они выполнили задачу, и теперь улетали, увозя с собой тысячу удивительных созданий, бесценный потенциал, что все, от садовника и повара, до куратора и профессора, родителей, конечно же, за многие годы выстрадали, отвоевав у всех невзгод и тяжких испытаний. И у колыбельки, и в стенах Института, люди боролись за их жизни, и, если честно, эволэки сполна отплатили своим родным и учителям, наставникам и начальникам за все бессонные ночи, хлопоты и заботы. Невозможно требовать от них большего. А бойцы СБ, не важно, покойного ли Усова, или здравствующего ныне Нечаева, давали клятву защищать их до последнего вдоха. И они улетали то же.

Сергей не мог оторвать глаз от вида океана людского отчаяния. Какой-то мужчина старался голыми руками, разрывая в кровь пальцы, одолеть бездушный металл забора, маленькая девочка, с огромными глазами, полными слёз, прижатая к самой сетке, звала и звала маму, не слыша в страшном гомоне толпы ответа. Женщины поднимали на руках высоко вверх малолетних детей, умоляя выбросить ко всем чертям чудовищ из самолёта (скрыть погрузку от тысяч глаз, естественно, было невозможно) и взять на борт детей. Дети, как игрушки на пружинках, прыгали над океаном людских голов, в беззвучном, точнее просто не слышном в рёве толпы крике, орали, до смерти напуганные, не понимающие, почему мир, наполненный родительской заботой и лаской, вдруг в одночасье сошёл с ума…

В открытые двери огромной кабины, подвешенной под брюхом необъятного исполина, парящего, словно невесомое пёрышко, всего в нескольких метрах над землёй, заносили эволэков. Кто ещё мог переставлять ноги, шёл сам, давясь слезами, стараясь лишний раз не бросать взгляд через плечо, на огромную массу обречённых людей.

Элан стоял без сил, прислонившись спиной к крылу грузовика, хмуро глядя на потонувшую в животном инстинкте массу «человеков», потерявших человеческий облик. Зрелище настолько завладело его истерзанным сознанием, что он едва заметил, как рядышком к пышущему жаром раскалённого двигателя металлу пристроились его лучшие друзья. Не выпускающая оружия из рук Мирра, закутанная в одеяло Диолея, бледная, сильно похудевшая всего за один день Лассава, кажущаяся ещё меньше, чем прежде, на огромных просторах аэропорта Нариола. Уставшие с поникшими головами Хилья и Лесавесима, и Ханнеле, едва способная держаться на ногах, вцепившаяся для верности (как бы не упасть!) в оперение большой сестры.