Пока он шел, шло и время. Он разворачивал своих великолепно обученных всадников из узкой колонны в боевой строй, он продвигался незамеченным через дюжину оврагов и лес папоротников. Все это заняло слишком много времени.

Но теперь они появились, и это было как перелом в ходе болезни. Битва развернулась справа, пугала вошли глубоко во вражеские ряды, как кинжал, справа сражались малый отряд, победоносные вардариоты и схоларии, слева поток ополченцев и галлейских рыцарей пытался обогнуть противника с фланга. Красный огонь обрушился на армию людей, и они гибли. Но они умирали лицом к врагу, а те, кто уцелел, шли вперед. Саламандры застряли на одном месте, как жуки на булавке.

Меч опустился, разрезая только воздух, но шесть тысяч мамлюков двинулись вперед, замахиваясь саблями, идеальным строем, легко обтекая заросли папоротника или груды камней.

Земля начала трястись.

Габриэль оказался недалеко от того места, где линия галлейцев пересеклась с линией нордиканцев. Даже в закрытом шлеме, даже со спины Ателия он видел, что они не сливаются. Нордиканцы выстроили стену щитов, хотя их осталось меньше сотни, а враг пытался обойти галлейцев с фланга, воспользовавшись брешью в собственном строю.

Саламандра бросила в Габриэля красную молнию.

Его доспехи отразили ее, он замахнулся, его меч разбился о каменный шлем твари, и Ателий лягнул ее дважды, по разу каждой передней ногой, так что каменная броня треснула, саламандра упала, и Ателий растоптал ее.

Габриэль отбросил рукоять и снял с седла стальную булаву. Ателий встал на дыбы, вспыхнул красный огонь, и он упал… упал…

Он сильно ударился, и твари бросились на него, и он потерял булаву. Ателий рухнул, удача или судьба выбросила Габриэля из седла и стремян, но его левая нога все-таки оказалась под конем. Он поднял металлическую руку и выпустил подвешенное заклинание: рука перестала действовать, но саламандры вокруг него ослепли. Некоторые рухнули и так и не встали. Он пытался отпихнуть Ателия, но конь бился, и тут появились десятки темно-красных тварей, и он подставлял мертвую руку под удары, как будто это был дешевенький щит, а не великолепная герметическая работа. Он прикрывался и бил кинжалом, прикрывался и бил, схватил высоченную саламандру со ртом-присоской и подставил ее под красную молнию, выпущенную другой, швырнул истерзанный труп в третью, ударил кинжалом, который уже стал горячим на ощупь, в морду с выпученными глазами, пнул кого-то острым носком сабатона и ударил рукой в латной перчатке.

Он был выше и сильнее любого из врагов, он выкручивал им руки и чувствовал, как рвутся мышцы, вывихивал плечи, бил мертвой рукой, и они подходили все ближе.