— А ты… — пробормотал Ахин и покосился на своих спутников.

Зажавшийся в углу Диолай каким-то образом почуял на себе вопросительный взгляд одержимого, поэтому зашевелился, немного покряхтел, неуклюже развел руками, пробурчал что-то вроде: «Приперся, спать мешает… Говорит с тобой — тебе и разбираться. Ты главный», — и тут же снова уснул. Аели, рассеяно разглядывающая содержимое бесчисленных коробок на столе, тоже неопределенно повела плечом:

— Не знаю.

В памяти пока что можно не сомневаться.

— А ты кто? — уже напрямую у нежити спросил Ахин.

— Кто я? А, точно, прости, — на лице мертвеца мелькнула виноватая улыбка: — Меня называют Трехруким.

— Как? — переспросил одержимый, разгоняя остатки тумана в голове.

— Трехрукий. Ну, три руки, — труп обернулся и задумчиво посмотрел в окно, через которое был виден крошечный кусочек неба, готовящегося смыть с себя ночную темноту светом восхода. — Не так давно я ожил в одной небольшой деревне на севере Атланской империи. Было странно ничего не помнить, но узнавать места и предметы, понимать речь и говорить, осознавать, как построен наш мир, и свое место в нем… свое новое место. На меня пало проклятие, не позволившее мне упокоиться и обратившее меня в порождение Тьмы.

«Я же только имя спросил…» — мысленно вздохнул Ахин, изо всех сил стараясь сделать вид, что рассказ нежити ему не безразличен. После отказа Пустоглазого одержимый не планировал задерживаться в Могильнике и тем более не собирался заводить здесь новые знакомства. Увы, сейчас оставалось только вежливо слушать. Быстрее выговорится — быстрее отстанет.

— Сначала меня хотели сжечь, — продолжил Трехрукий. — Больше всего на этом настаивала какая-то девушка. Она была очень красивая. Только постоянно плакала. Наверное, знала меня при жизни и… Не помню. Но она сильно расстроилась, когда меня решили продать в Могильник. Все говорили, мол, уже не человек, а чудовище, туда ему и дорога…

«Невеселая история. Как, наверное, и у любого другого порождения Тьмы, — участливо кивнул одержимый. — Но выслушать каждого — десяти жизней не хватит. Чего он от меня хочет-то?»

— А в Могильнике я практически сразу умудрился вступить в перепалку с надсмотрщиком. Не свыкся еще, все ведь изменилось — статус, условия, окружение. Да и к телу надо было привыкнуть, к этому странному ощущению, будто оно волочится за тобой. Или будто ты изнутри пытаешься привести в движение куклу, похожую на тебя… Да… В общем, надсмотрщик посчитал, что моя работа продвигалась слишком медленно, и тогда я имел неосторожность возразить ему: «У меня же не три руки!», — а он взял какую-то ветку, заточил ее и воткнул мне промеж ребер. Ну, знаешь, как чучелу приделывают руки. Ветку я, конечно, вынул, но прозвище привязалось намертво. Ха, намертво…