Убийца не наследует убитому — это правило действует даже в Зенаиле. Убийца не может править страной.

Старый халиф умер, похоже, от сердечного приступа, и здесь Фарид формально ни при чем. Да и по сути, я бы сказала, что виновен в произошедшем скорее визирь, безжалостно вываливший все это на несчастного старика.

И все-таки обвинение прозвучало. Нового халифа должны признать главы высоких родов — и они этого не сделают, если Фарид не сможет доказать свою невиновность.

А принц молча стоял, растерянно и неверяще глядя на тело в высоком кресле. Кажется, он до последнего не сознавал, что его отец смертен, как и все. Впрочем, детям часто кажется, что их родители вечны — а Фарид до сих пор до конца не повзрослел.

…А еще этот мальчик, привыкший всегда получать все, чего хочет, вряд ли до конца понимает, что ему может грозить. Да, он сбежал к нам именно опасаясь таких обвинений, но воспринимал это скорее как игру — и больше боялся гнева отца, чем какого-то реального наказания.

Я вдруг поняла, что мне по-настоящему жаль халифа. Он умер напрасно… да, Фарид не был совсем невиновен перед ним, и действительно хотел поскорее занять его место. Но убивать отца ему и в голову не приходило. Он просто… да, пожалуй, заигрался. И покойный халиф об этом никогда уже не узнает.

А ведь предательство той же Фирусы вряд ли стало бы для старика таким ударом. Как и все зенаильцы, к дочерям правитель относился с некоторым пренебрежением, и всегда досадовал, что вместо старшей дочери у него не родился мальчик.

А вот сына любил безмерно. Но… несмотря на всю любовь, не доверял ему достаточно, чтобы хотя бы выслушать, прежде чем поверить в предательство.

…А я? Достаточно ли я доверяю тем, кого считаю своими близкими, своей семьей?

Я перевела взгляд на окаменевшую Зарему, которая продолжала сжимать в ладони ручку Ники.

Зарема — легкомысленная, с очень своеобразной моралью, да и ее “сферу интересов” мне всегда сложно было понять.

Но она такая, какой ее воспитали. Она родилась рабыней, с ее мнением и желаниями никто никогда не считался, ей с детства внушали, что ее внешность — единственное, что в ней ценно, а доставлять удовольствие господину, каким бы тот ни был, — ее предназначение. Чудо, что она вообще различает добро и зло, что в ней сохранилась способность дружить, любить, смеяться. Думаю, даже дом удовольствий, в который она хотела попасть, означал для нее некое подобие свободы, иллюзию выбора — паршивого, но иного она и вообразить тогда не могла.

…Доверяю ли я своим близким достаточно, чтобы верить им, а не своим врагам? Пусть даже вопреки, казалось бы, очевидному?