А где-то в Тхуадоре клубилась тьма вокруг королевского дворца и самого правителя. Адхи не видел глыбы громоздкой человеческой архитектуры – только гнетущий кокон первозданной тьмы из алчности, ненависти и беспощадности. Таким представал король, который развязал эту войну, который сгонял своих же подданных с земли их отцов и дедов, обрекая на участь преследуемых бродяг. В Тхуадоре, наверное, слишком давно забыли правду и заветы духов-из-скорлупы. А ему, необученному шаману, приходилось наблюдать и ощущать.

Адхи видел многое, в полусне, в тяжелых кошмарах, и наяву, даже когда завтракал или по настоянию Офелисы мыл и переплетал орочьи косицы.

– Но их закрепляют жиром и не расплетают. Голову мы мыли песком или водой, чтобы паразиты не завелись, – в начале странствия на дирижабле отнекивался Адхи, но Офелиса, наследница традиций своего мира, была непреклонна:

– Иди мой голову, пока есть вода и цивилизация.

– Да такая уж цивилизация… пираты.

Так и выходило, что за время странствия на корабле Леситы у Адхи выработалась почти привычка обмывать все тело после битв, а иногда и после сна.

В этот день ему самому хотелось стереть жесткой мочалкой липкий голос Марквина Сента, преследующий его в видениях. Все еще чудилось, что эта тварь тянется к белым линиями души, пытается очернить их и исказить. Но Марквин никак себя не проявлял, а дирижабль следовал заданному курсу.

Только вместо струй прохладной воды, текущей по немного ржавым трубам, Адхи видел белые и черные линии. Капли висли на ресницах, но зрение его изменялось, искажалось, вновь проникая сквозь предметы, устремляясь через многие перестрелы и, возможно, миры.

Теперь он отчетливо узрел Даду. Младший сильно похудел и выглядел неизменно испуганным. Он сидел в какой-то обширной комнате, наверняка под замком, иногда к нему сгустком черных линий приходил предатель-Хорг, иногда слуги приносили на подносах еду.

– Хорг! Я хочу домой! – похоже, в который раз повторял Дада в бессильной попытке воззвать к частице света, возможно, оставшейся в искаженном разуме односельчанина.

– Этот дворец будет твоим домом, когда ты станешь учеником Марквина Сента, – угрюмо отзывался Хорг.

– Нет! Я хочу к папе и маме.

«Дада!» – бессильно позвал сквозь пространство Адхи. Сердце разрывалось от боли, хотелось выть и царапать когтями стены. Но голос не достиг младшего брата, заточенного где-то в каменной юрте, окутанной черными линиями Разрушающего.

– А где твои мама и папа? – донесся знакомый гадкий голос, и в зале показалось рыжее пятно, увитое черными линиями, ненавистный Марквин.