– Никто за меня не решал.

– Да уж не скажи. Тебя забрали ребенком, всю жизнь прожил в монастыре и даже не представляешь, что можно жить по-другому. А жизнь такая разнообразная, поверь мне. В окружении монахов разве есть другой выбор, кроме как самому стать монахом. К тому же ты еще не настоящий монах, я уже тут во всем разобралась. Так что нечего меня обманывать. Ни ты, ни твой лама больше меня не проведете.

– Какая же ты противная! – Воскликнул Ринчен. – Не зря тебя поставили на такое грязное дело. Чванливая, злобная, жестокая. Наверное, быстрее эти ручьи потекут вспять, чем тебя примут в ученики!

Харша остановилась со злобным блеском в глазах, уже готовая залепить ему пощечину, как вдруг от груды камней справа послышалось тонкое поскуливание. Оба повернули головы.

– Что там? – Нагини первая нарушила тишину.

– Мне показалось, что кто-то скулил. Может собака?

Ринчен ринулся в сторону, то и дело спотыкаясь о крупные камни.

– Эй, ты куда? Мы же не договорили. – Всплеснула руками возмущенная.

Но Ринчен не обращая на нее уже никакого внимания пробирался наверх. Потом остановился. Она едва различила, как он успокаивающе залепетал на тибетском. Пошла наверх. И правда, дворняжку придавило камнями. Видимо, уже давно здесь сидела. Черная, исхудавшая, с лопоухими ушами и затравленным взглядом. Одичавшая. Ринчен принялся отодвигать камни, на что собака оскалила зубы срываясь на низкое угрожающее рычание.

– Ой, да ей ноги перебило. Думаю, что она уже не жилец. Оставь, а то еще покусает. – Харша осторожно поглядывала за собакой из-за его спины. Ринчен обернулся, во взгляде его читалось омерзение.

– Да ты просто сумасшедшая!

Собака рычала, пуская слюну с обнаженных десен, срывалась на дикий отчаянный лай. Ринчен с натугой тянул на себя огромный камень, при каждом его движении собака рвалась на свободу скалясь и причиняя себе еще большую боль. Ее зубы клацали всего в нескольких сантиметрах от лица монаха. Харша неподвижно стояла, с опаской глядя на собаку.

– Он махнул рукой на собаку, и ее зубы лязгнули в воздухе в месте, где только была его рука. – Я каждый день молюсь, чтобы встретить такую собаку, чтобы помочь такой собаке. А ты, ты такая глупая, что мой племянник, которому пять лет и то умнее, добрее и сострадательнее тебя. И что с того, что она меня укусит… Ведь существа, все время причиняют друг другу боль лишь из-за того, что сами страдают. Им больно, понимаешь, поэтому они и кусают друг друга, калечат, убивают. Это все, что они могут сделать в своем неведении. И все они просто хотят счастья, хотят, чтобы их боль прекратилась. И она думает, что если она укусит меня, то ее боль прекратиться… Но ведь это не так… – Он сглотнул и принялся отодвигать камень. Харша присела рядом помогая. Вместе они быстро справились и Ринчен укутал собаку в свою монашескую накидку. Она продолжала рычать и кусала ткань изнутри, но он заботливо шептал ей на ухо ласковые нежности и собака в конце концов сдалась. Харша смотрела на обгоревшее под лучами горного солнца лицо Ринчена, которого доселе не считала даже за человека, и видела, как счастье сочится из каждой поры, каждой клеточки его существа. Такое счастье, что нет даже у нильдаров, опившихся сомой, нет у ее отца, стяжавшего несметные богатства, нет и не было ни у одного из тех, кого прежде встречала, и не было никогда у нее. И вдруг в ней щелкнул волшебный замочек и правда открылась. Правда о себе самой, то, что Ринчен понимал, а она еще нет. Что нет в мире ничего драгоценней чем сердце, пронизанное состраданием.