– А где сено? – Крикнула она, увидав Харшу с пустыми руками. – Сено, сено. – Повелительно повторила, тыча пальцем в полупустые кормушки.

Харша выбежала на улицу, в дверях столкнувшись с хозяином. Он сделал вид, что не заметил. Фух, пронесло. Не хотелось туда возвращаться. Они оба не любили ее, и она ощущала это всей кожей. Неудивительно, ведь желая исполнить волю мастера Чова, они и не думали, что за это придется чем-то пожертвовать. Надои снизились почти вдвое, как только Харша поселилась у них. Хозяйка догадывалась об этом и все время давила на мужа, который и так поседел раньше времени от постоянных хлопот. «Нам нужно переселить ее оттуда» – вновь и вновь повторяла она вместо мантры на ухо засыпающему супругу. «Да отвяжись ты» – бурчал он в ответ, понимая, что не может нарушить свое обещание. Так получилось, что суеверная хозяйка незамедлительно стала гнобить новую служанку, вынуждая бросить работу и уйти. В это же время хозяин потратил уйму денег из отложенных, приглашая монахов, чтобы те проводили ритуалы для скота. Ритуалы, как ни странно, не работали, надои продолжали снижаться, и хозяин даже решил пригласить ветеринара, ждать которого пришлось почти месяц, а его посещение оказалось столь же бессмысленным, как и ожидание. Животные здоровы, вот и все. «Она – злой дух» – то и дело шептала жена, денно и нощно настраивая его против служанки. И действительно. Откуда она вообще свалилась на нашу голову. Все же было хорошо. Он планировал стать благодетелем нового монастыря, но теперь боялся, что годы трудов пойдет насмарку, видя, как богатства тают как весенний снег. Да она даже никогда не сидела с ними за одним столом, а ведь столько раз приглашали. Никогда не видел, чтобы она ела. «Это она по ночам наших наков досуха выпивает» – зудила супруга. Пару раз видел у нее гостя. Весьма неприятный человек. Мрачный, недобрый. И вот они вдвоем остаются с коровами по вечерам, когда хозяева уже не видят, и кто их знает, что они там творят. Одно время решил следить за ней. Смотрел в закоптившее стекло – она учила тибетский. Выводила буковку за буковкой, повторяла что-то. Другой раз просто сидела очень долго и неподвижно, так как люди никогда не делают, но ноги устали стоять на носочках возле форточки, и он бросил это дело. После этого решил больше не слушать жену, а верить гуру Чова. Пусть живет и все тут. Раз сказал, значит надо. Но постоянное монотонное жужжание под ухом, подобное назойливому рою мух, круживших в коровнике, изводило его день за днем. Мы так совсем разоримся, по миру пойдем, и платье я последнее донашиваю, и продуктов надо на базаре накупить, половики у дверей-то совсем прохудились, а все эта прошмандовка, так ее перетак, все из-за этой поганой сволочи, выпивает наших кормилиц, а я такая несчастная, бедная одна-одинешенька, и муж родной даже меня не слушает, а как помрет, то я точно по миру пойду, милостыню просить, и в монахини меня не возьмут потому что старая, и никому я уже не нужна, а всю жизнь работала как проклятая, да за что мне такая жизнь, уж на что такая у меня карма плохая, и духи злые меня преследуют, и нет мне избавления. Она начинала выть, сама себя раззадоривая и подначивая, краем глаза подглядывая за супругом, который обычно вставал и молча выходил на улицу. Но в этот раз не выдержал и залепил пощечину. «Да захлопни уже свой рот» – крикнул он. Джолма застыла, молча прижимая руку к щеке, с обидой глядя на него. Глаза наполнились непритворными слезами, и она молча выбежала в соседнюю комнату. Потом не разговаривала с ним целый день.