– Прекрати! – Крикнул он. – А то как!

– А то что? Ты тряпка, ничего не можешь, пока жена тебя воспитывать не начнет!

– Это ты меня воспитываешь?! – Взревел он.

– А кто же еще? Пока тебя не заставишь, ты с места не двинешься! – И она яростно хлопнула его полотенцем по рукам.

Тут сердце Харши сжалось. Еще сегодня утром она желала, чтобы эта безумная жадная женщина как можно быстрее легла в могилу, но видя какую пощечину ей залепил муж, она искренне почувствовала жалость. Женщина схватилась за щеку.

– Ты – изверг!

– А ты – хуже злого духа. Мало того, что жена из тебя никакая, так ты еще поручениям моего ламы хочешь воспротивиться. В ад меня тащишь! И зачем я на тебе женился. Ведь дядя предлагал мне хорошую порядочную девушку из соседнего села. Тогда бы сейчас у меня были бы дети и внуки. А ты – просто засохшее дерево.

– Что!? – Завизжала Джолма.

– Да, никакого от тебя проку. Это из-за тебя, из-за твоей постоянной злобы я лишен наследников. Демоница проклятая! Весь мой род уничтожила.

– Провалиться тебе! – Крикнула рыдающая навзрыд Джолма, бросившись к двери. Харша скрылась в темноте между постройками. Тибетка выбежала простоволосая, не накинув даже шинельки. Стояла завывая, захлебываясь рыданиями, все время повторяя: «Как ты посмел изверг. Пойду и разведусь. Вот возьму и разведусь». А потом снова задыхалась и плакала. Харша следила за ней с болью в сердце, не смея выйти из укрытия. Хозяйка подошла к тазу с водой, что стоял на улице и с вечера покрывался тонкой ледяной корочкой, и разбив лед рукой, принялась умывать лицо отплевываясь. От холода начало сводить руки и вытершись расшитым вышивкой фартуком, она устало побрела в хлев. Гладила обдающих ее горячим дыханием коров, утыкаясь лбом в их черные шерстяные головы. «Только ты один меня понимаешь дружочек. Только ты один».

Немного успокоившись, прошла в дом мимо незамеченной нагини, миновав уснувшего или притворяющегося спящим напротив телевизора мужа, в свою комнату и зажгла масляный светильник. Харша приникла к окну, понимая, что пальцы от холода уже давно не чувствуют его шероховатой поверхности. Джолма достала из-под шкафа небольшую обувную коробку, и сев на кровати с печальной улыбкой принялась доставать оттуда вещи. Маленькие вязанные носочки и кофточки, фотографии. Она поднимала их в воздух перед собой снова и снова, потом складывала на кровать, разглаживая бережно каждый шовчик. Одну из фотографий приложила к губам и опять заплакала.

Просто больная собака, что кусает тебя, изнемогая от собственной боли. Харша опять ощутила себя кем-то другим. Не собой и не пустынным великаном, а Ринченом. Она смотрела на Джолму его глазами. Какая, в сущности, разница была сейчас между ней и тем застрявшим в камнях животным? И все нападки, упреки, причитания хозяйки вдруг предстали пред ней как на раскрытой ладони. Слишком долго страдала, так долго, что сил терпеть и сдерживаться уже не было. А есть ли у меня такая накидка, как у Ринчена? Смогу ли помочь? И тут же внутренний писчий заметил в журнале: «Малодушие». «А вдруг она меня покусает?» «И пусть покусает». Да, пусть покусает, лишь бы ей стало легче. Пусть бьет кулаками, меня, а не своего мужа, который столь же трагично, но по-мужски скрытно переживал смерть их ребенка. И я буду стоять там недвижима, а она пусть кусает. И да не отвечу я больше злом на зло, ударом на удар, пощечиной на пощечину. Ведь тот кто творит зло сильно болен. Так глубоко в сердце, что уже и сам разучился отличать свою боль. И зло – лишь болезнь. И буду я лекарем для страждущих, сиделкой у постели больного. Да стану я сокровищем для бедных, защитником для беззащитных и проводником для странствующих. Да стану я островом для жаждущих суши и светочем – для ищущих света. Чудотворным камнем, благим сосудом, мантрой, древом, исполняющим желания, коровой изобилия. И пусть вечно прибуду я в мире, страданий рассеивать тьму.68