– Не говори так, все пройдет. – Утешала Харша.

– Если любовь истинная, то не пройдет.

– О, Мариэ, ты так молода, что не знаешь, как переменчиво сердце. – С грустной улыбкой сказала нагини.

– А ты любила? Скажи мне Харша, раз так говоришь? – И взгляд ее направился будто пронзая светом глаза принцессы, просвечивая насквозь ее душу. И та опустила взгляд, не выдержав силы правды. А правда была так очевидна. Она сама поняла ее лишь несколько дней назад, когда, сидя за стаканом местного вина, вынутого из заначки, смотрела на безутешную горесть Джолмы. Та собака, Ринчен, распростершаяся снизу долина, блики солнца от украшений… Тогда будто проснулась от тысячелетнего сна обманутости обидами, страхом, ненавистью, местью. И даже любовь, что была в ее жизни, никогда не была настоящей, правдивой, драгоценной. Всегда смешана с ревностью, страстью, выгодой. Возможно ее всегда и тянуло к Селдриону лишь потому, что она видела их прежнее счастье с Арсалиэ. Хотела как бы заразиться его способностью любить. И все это выливалось… О боги… Все выливалось в паразитизм, шантаж, влечение, замешанное на зависти. Зависти к его великой любви. Такой же любви, что видела сейчас в глазах Мариэ. И скорее всего лишь она виновата в том, как он изменился со смерти жены. Когда начал брать, не давая взамен. Своим вмешательством в его судьбу, в его энергетику, принятием облика Арсалиэ, хоть под маской утешенья, она нарушила ту святость, что мог он хранить нетронутой многие годы. Внесла в её облик часть своей жалкой натуры. Надругалась над ЕЕ памятью. Это она ожесточила его, заставила закрыться, выдавая наружу лишь свои пороки. И она не смогла больше держаться. Зарыдала. В слезах искупленье. А Марианна с обливающимся кровью сердцем, обняла ее как любимую подругу, утешая, с нежной заботой, спонтанно изливающейся на всех, кто был рядом. Этот могучий поток хотел пробить окна и двери и хлынуть навстречу Ему, тому единственному, где бы он ни был.

***

Из комнаты Марианна вышла решительным шагом, словно болезнь отступила. В общей комнате ее уже ждали. Незнакомый невысокий и весьма худосочный человек с копной волос и веселыми морщинками вокруг глаз, вышел навстречу. Ее что-то спросили. Переводчик. Да, уверена. Да, точно. Ринчен, поднеси тазик поближе. Остальные сидят полукругом разбросанные по комнате. Лица напряжены. Старичок в джинсовых шортах и серой накидке подошел, ближе улыбаясь полубеззубым ртом. Но все, я решила. Так надо. Кивнула. И левой рукой, будто приобняв ее за спину, хотя и не тронув, нанес сокрушительный удар тремя собранными вместе пальцами правой руки. Прямо в солнечное сплетение. От резкой боли комната пропала из вида, она на миг перестала, потеряла любую способность дышать и упав на колени изогнулась дугой. Паралич как при столбняке. Мышцы парализовало, и она застыла в дикой агонии. Он подошел со спины и занеся топором правую руку, ударил ребром ладони по выгнутой спине. И ее тут же буквально вывернуло наизнанку, прямо в придерживаемый Ринченом синий пластиковый тазик. Спустя несколько минут, когда уже приходила в себя, кто-то подсунул ей кружку с напитком. Шафрановая вода золотистого цвета81. Она отпила и автоматически проведя пальцами по поверхности и почувствовав шероховатость, отдалила кружку от себя, разглядывая рисунок. На белом фоне прорисованный золотистой краской стоял павлин. В окружении таких же золотых цветов, в золотистой кайме. Такой простой, схематичный рисунок кистью. Явно не дорогой китайский фарфор. Скорее всего эта кружка имела тысячи братьев близнецов, штампуемых на механистических заводах. Но это был именно золотой павлин. И это была кружка ламы Чова.