Тут Харша, побуждаемая взглядом ламы Чова, зашевелилась вставая. Отвлекла нильдара от его мыслей. А лампы как будто сгрудились в кучу, пряча свой свет, затухали. «Делай, что решила» – прозвучал в ее голове голос учителя. И она поднялась, встав посреди комнаты. Окинула всех взглядом, в котором больше не было места страху. Весь страх остался в ерзанье на багровой подушке, в томительном ожидании своего слова. Когда же решилась, то больше ничего не осталось. Только порыв души, подобный сильному ветру, сдувающему в сторону, сбивающему с ног, уносящему, будто магнитом притягивающему к желаемому. И она желала. Желала именно того, что делала. Душа нараспашку, все захотелось отдать, избавиться полностью от блестящих призраков прошлой греховной жизни. В крайней признательности, растроганности увиденным. То, как являли они перед ней свои игры. Игры в угадалки. Эти два человека, что по сути своей неотличны. Их изящный спектакль натолкнул на мысли о чем-то невидимом, что можно лишь иногда ощутить, как легкий сквозняк в открытых летом комнатах. Настолько невесомый, кажущийся несуществующим. И те порывы, что и раньше бывали у нее, когда с барского плеча одаривала некоторых любимчиков, тот порыв, что двигал ею, когда спасала Марианну, когда просила у ламы спасти Селдриона. А он ведь действительно спас, ведь так интересно было спросить у Владыки, как это было… Теперь может и не узнает никогда. Ну и ладно, пусть будет секретом. Их секретом на троих. Она стояла посреди застывших в прошлом интерьеров, расписных стен, людей, обернутых в старые ткани, и выдохнув произнесла по-тибетски, будто от себя отрекалась.

– Не бойтесь, прошу вас.

И вновь обратив внутренний взор к камню желаний под кожей на лбу, она приняла свой истинный облик. В миг все ошарашенно вздрогнули, вздохнули, вскрикнули. Лишь два мудреца сидели недвижно. Лама поднял руку, успокаивая зал.

– Говори, что ты хочешь.

Но Харша молчала. Один за одним, она принялась снимать украшенья. В обратном порядке, что одевали ее во время инициации, когда пришло время стать взрослой. Сначала ворох тяжелых, монолитных браслетов что свисали гроздьями от запястьев до локтя. Потом витиеватые ленты браслетов с предплечий. Затем один за одним, ожерелья. Те, что свисали, глубоко опускаясь, скрывая то место, где у людей обычно пупок, затем полукруглые, изрезанные самоцветными вставками, схожие с широким воротником, укрывающие грудь. И последние, перетягивающие шею плотным ошейником, прячущие ямочку между ключицами. Это все она, под испуганные взгляды множества глаз, складывала перед собой на пол, сгибаясь в хвосте, движениями балерины. Затем пришла очередь серег, доходящих до плеч, звенящих при каждом повороте головы и оттягивающим мочки. Золотая кайма из косы, с сапфирами и рубинами. И наконец витиеватый венец с бриллиантами, извлеченный из черных глянцевых волос, вырвавший упрямые пряди. Остановилась, смотря на золотую кучу, и вдруг вспомнив что-то обернулась, подхватив изящным движеньем серьгу-погремушку, протыкающую кончик хвоста. Сняв украшенья, ощутила огромную радость и легкость. Непривычная нагота, которую теперь видели все. Но пораженные сверх меры, больше смотрели на ее питоновое тело, чем на обнаженный торс. И только потом произнесла: