— Euthanasia.
— Она, родимая. И ты, Невшатёль, меня не неволь.
Борзунов вздрогнул. Что за мужик, шибко информированный? Из бывших? Вообще, похож. Выправка. Контроль.
— Кто вы по званию?
— Пенсионер.
Ага, и ответики… парольные. Филу вдруг стало жалко оставлять своего. Мощный дед. Отцу пригодится; а то у него кругом мракобесы — половина на еврейском заговоре попятила и сакральной миссии славян-ариев, половина — на рептилоидах и египетских, прости Господи, жрецах на троне англо-саксонской мировой мульти-корпорации.
«Длительный стресс вкупе с алкоголизмом обеспечивают плодотворную почву для бредовых идей», — сказал бы Фрейд. И Федор. Он бы их поизучал, silovikов! Ох, поизучал бы! Перевоплощение циничного и активного хищника в параноидальную черепаху, не покидающую «панцирь» кабинета-бункера — тема уже для докторской.
— Не упрямьтесь. Вы сгинете тут. — Борзунов заговорил без купюр. Цензур. И погон.
Аверин раскурил сигарку.
— Как хотите. — Фил схватил Анфису за локоть. — Пакуйся!
Она юркнула на переднее. Пристегнулась.
— До свидания! — крикнула она пенсионеру.
— До нескорого, — пробормотал тот.
***
Шоссе Орджоникидзе наводнили драгоценные кредитные автомобили, выменянные их владельцами на годы и годы невкусной колбасы в холодильнике. Почти в каждом сидела ячейка общества. Почти в каждом при установленном кондиционере O2 было меньше, чем на улице, мутной от смога.