Время остановилось. Так часто бывает, когда в твоей жизни происходит решающее событие, за которым либо всё должно пойти по-новому, либо не будет уже ничего. Черта, водораздел, граница. Тебя толкают в пропасть. Ты замечаешь в метре от себя летящую в голову пулю. Ты узнаёшь о смерти близкого человека. Всё это сгущает время, оно становится ощутимо вязким, медленным, ты видишь и запоминаешь мельчайшие детали, на которые в другой раз не обратил бы ни малейшего внимания, ты зачастую даже не в себе, не в оболочке тела, а смотришь на происходящее глазами постороннего, которому нет дела до твоих чувств и ощущений – он просто наблюдает. Учёные, наверное, назовут это защитной реакцией организма. Может, они и правы, и дело тут не во времени и не в тебе, а в каком-нибудь лишнем белке, поступившем с адреналином в кровь, или в чём-то ещё объяснимом и универсальном, но если вам подобное приходилось переживать, вы это состояние уже ни с чем не спутаете.

Тебе конец, сказало левое полушарие. Внутренний голос молчал.

Мотор был выключен, и я не мог ударить по газам и утроить очередную гонку с преследованием, из которой наверняка вышел бы победителем. Поэтому выходить мне пришлось из машины, сохраняя при этом невозмутимый и слегка удивлённый вид.

Их было двое: внушительного вида, в строгих костюмах, распираемых мышцами, при галстуках, прилежно душащих толстые шеи, не близнецы, но близкие к тому, чтобы спутать их невыразительные мясистые лица и короткие стрижки с частью униформы. Изображать перед ними боксёра даже в голову не приходило. Такие возьмут, сожмут и раздавят.

– В чём дело? – уточнил я, понимая, что молчаливая покорность – это уж как-то совсем подозрительно.

– Следуйте за нами.

Приятной неожиданностью было то, что они не хватали меня за руки, а предлагали идти самостоятельно, очевидно, не желая привлекать внимание остальных прохожих.

Я шёл, как во сне, на ватных ногах, мысленно прощаясь с Италией, с Генуей, с этим небом, с этими милыми людьми, не подозревавшими о моём существовании, с маленькой непосредственной девочкой, у которой развязался шнурок на ботинке, и она стала его завязывать посреди улицы, положив свою растопыренную куклу прямо на мокрый после недавнего дождя асфальт, с её мамой, не сразу заметившей пропажу дочери, со стариком, проходившим навстречу и почему-то посмотревшим на меня с завистью, с кивнувшим из-за прилавка охранником в опустевшем фойе, с лифтом, мутные стены которого отражали наши три сплющенных силуэта, с мелодичным сигналом, сопровождавшим открывание дверей на нужном этаже и говорившим о скором конце путешествия, с узким, чистым и безлюдным коридором, наоборот, с просторной и многолюдной комнатой, где все сотрудники, как на птичьем рынке, сидели каждый в своём белом загончике и либо пялились в экраны мониторов, либо самозабвенно висели на телефонах, с панорамой города за большим, во всю стену окном, с полковником…