Полковник был припёрт к стенке, заперт в угол, прижат к канатам. Ни на что иное он вообще-то и не мог рассчитывать, обращаясь ко мне с тем поручением, с которым обратился. Когда хотят вылечиться, от доктора ничего не скрывают. И уж тут либо вы доктору доверяете, либо нет. Раз пришли на приём, извольте выкладывать всё начистоту.

Думаю, кто-нибудь из вас мог удивиться, как это так внезапно получилось, что несчастного (то есть меня) ведут на эшафот, а в последний момент выясняется, что он не только не подсуден, но и вообще – лучшая замена палача? А я вам скажу. У полковника Митчелла был в своё время шанс – и не один – оценить мою не только лояльность, что у них в большой цене, уступая разве что кровным узам, но и мою ирландскую смышлёность. Благодаря моему чутью в пору армейской службы ему дважды удавалось без потерь выходить из нехороших ситуаций, в которых он оказывался в силу своей туповатой американской веры во вседозволенность и всесилие. Я не рассказывал об этом раньше, не стану распространяться и теперь, просто поясню, что в отличие от него всегда умел видеть за словами и поступками людей их истинную сущность и сдружил логику с интуицией. Это позволяло мне упреждать некоторые события, а природная неприязнь к заискиванию перед начальством – прямо говорить полковнику о том, что думаю. Один раз он мог лишиться погон, в другой – жизни. С тех пор у него не было основания мне не доверять.

– Не знаю, нужно ли тебе знать всю историю, Конрад, раз предыдущие боссы тебя в детали не посвящали. Тем лучше спишь, чем меньше знаешь, как говорят. Но суть сводится к тому, что ты и сам можешь увидеть, если включишь телевизор и почитаешь газеты. Мир меняется. У людей появляется надежда на лучшую жизнь. Ломается Берлинская стена, снова, как и сто лет назад, начинаются освободительные революции, ну и всё такое. Многим бежать от прежней жизни легальными способами не удаётся. Но таким людям можно помочь. И мы помогаем.

– Хотите сказать, контрабанда людьми?

– Технически – да.

– Дайте угадаю: проститутками?

– Ты всегда был слишком прямолинеен. Зачем так грубо? Да, не спорю, бегут из своих загнивающих стран не только монашки, но и дамы более свободного нрава, однако сути дела это не меняет. Они считают, им здесь будет лучше, причём гораздо. Посмотри на ту же Татьяну…

– Кстати, – прервал я его, – в упомянутых вами газетах часто рассказывают об эмиграции к нам в Европу как о торговле людьми, прежде всего именно женщинами. Уж не потворствуем ли мы тому, что раньше называлось «рабством»?

Я говорил откровенно, без обиняков и ухмылок, как говорит тот, кому нет смысла юлить и кто ждёт того же от собеседника. Я знал, что всё прочее будет либо полковника раздражать, либо, ещё хуже, вызовет ненужные подозрения.