– Я не могу помешать тебе снять штаны и голой задницей сесть на муравейник, – наставительно заметил он в ответ на моё коронное «Разберёмся!». – Ты большой мальчик и сам должен всё понимать. Это уже не наша с тобой лига. До сих пор мы сильно рисковали. Теперь ты тянешь нас к самоубийству.

– Я тебя не тяну.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём я, братишка. Если бы на твоей стороне была наша система, я бы ещё подождал делать выводы. Но система на его стороне. Он её часть. – Рамон помолчал. – Что ты собираешься делать?

– А что обычно в таких случаях делают?

– Ты меня спрашиваешь?

– Ты ведь же всё знаешь.

– Конрад! Это совсем не телефонный разговор. Но даже если бы мы сейчас сидели где-нибудь в шумной компании и пили текилу, я бы сказал ровно то же самое: остынь, не наломай дров, жизнь одна и слишком коротка, чтобы ею разбрасываться.

– Ты уверен?

– В чём?

– Ладно. Я согласен. Мне надо подумать. Будем на связи.

– Конрад.

– Да.

– Береги себя.

После этого разговора мне стало окончательно неуютно. Если раньше меня одолевали невнятные сомнения, то теперь я смог взглянуть на себя со стороны и увидеть, что Рамон не просто прав, а правее правого. Мои действия были лишены осмысленности. Действия ради действий. Как в фильмах. Но там хоть понятно: актёры делают то, что скажет режиссёр, режиссёр делает то, что понял в сценарии, сценарист пишет то, что должно понравиться продюсеру, продюсеру нравится то, на что он видит спрос – и в итоге все получают свои гонорары, кроме, разве что зрителя, потому что он, как и я, живёт мечтами и толком не знает, чего хочет. Обычный порочный круг. Человеком должно что-то движить. Это важно в любом деле, будь то голод, жажда, стремление выучить иностранный язык или просто открывание глаз утром. Иначе остаётся действие ради действия. Может, я сопоставляю несопоставимое? Одно дело открыть холодильник, когда хочется есть, и совсем другое – грохнуть негодяя за то, что он негодяй. Наверное, разница ещё и в том, что когда ты лезешь в холодильник, то понимаешь, тебе подсказывает опыт, что голод сейчас пройдёт. А когда тот, кого ты искал, вот он, на ладони, осталось лишь приблизиться или, наоборот, вооружиться снайперской винтовкой и покончить с ним из далёкого далека, чтобы на тебя никто даже не подумал, тут-то и начинается противоречивое состояние души, описанием которой так славятся старые русские писатели вроде Толстого и Достоевского, единственные, если честно, кого я пытался осилить и по-итальянски и по-английски, но как-то не пошло. Знал бы я тогда, в школе, что сам когда-нибудь окажусь в положении Раскольникова и буду ломать голову, стоит или не стоит загонять себя в откровенно безвыходное положение. Причём далеко не первый раз, если вспомнить.