Поскольку единственным поводом была борьба за справедливость во всём мире, я постепенно остыл, покинул живописный мостик и не спеша возвратился домой, где проснувшаяся Эмануэла уже начала волноваться. Волнение не помешало ей на скорую руку приготовить нечто вроде завтрака, мы перекусили и отправились бродить по городу, чем занимались в своё удовольствие до самого вечера, так что обратно пришли уже в сумерках.

Сегодня я вспоминаю ту венецианскую поездку, как, пожалуй, самое счастливое время в моей «континентальной» жизни.

Несколько раз Эмануэла пыталась подвести меня к разговору о наших совместных перспективах. И всякий раз я от них уходил, причём довольно топорно, чтобы она почувствовало моё нежелание к ним возвращаться. В конце концов, не собираясь её слишком расстраивать, я брякнул:

– Исполнится тебе восемнадцать, поженимся, если по-прежнему захочешь.

Вообще-то я думал, что она обрадуется, потому что мысль звучала, на мой взгляд, вполне конкретно и однозначно. Я только не подумал о том, что четыре года для четырнадцатилетнего, пусть и развитого во всех отношениях подростка – это целая вечность. Моя замечательная спутница оказалась особой впечатлительной и ранимой. Когда мы вернулись в Геную, и я на следующий день отправился налаживать дела в контору, она собрала свои нехитрые пожитки, отдала наш общий ключ от квартиры тёте Элене (Куда ж ты смотрела, святая Елена!) и отбыла в неизвестном направлении, не оставив ни записки, ни помадного поцелуя на зеркале в ванной.

Для меня её поступок стал ударом. Скажу честно, я ожидал всего, но не такого. От отчаяния, пренебрегая всякой осторожностью, правилами хорошего тона и соображениями о том, что уже почти ночь, я бросился в Алассио, надеясь найти её там. Нашёл я только её родителей. Уже под утро, разбудив звонком в дверь неказистой квартиры на втором этаже затрапезного трёхэтажного дома, в котором едва ли сам высидел бы четырнадцать лет. Узнав, в чём дело, отец чуть ни спустил меня с лестницы, но ему помешала мать, типичная северянка заурядной внешности, худая и не выспавшаяся, которая резонно заметила, что ему надо было махать руками раньше, а не потакать дочери. Мне же она заявила, что подаст на меня в суд за растление малолетних, если я сейчас же ей ни скажу, где её девочка. Я не сразу понял, что они оба уже успели приложиться к бутылке или ещё не отошли после возлияний Дионису накануне. Надо ли говорить, что нарисованный воображением образ моей будущей избранницы потускнел. Я, как мог, их успокоил и ограничился просьбой дать мне знать на пейджер, как только их дочь появится, в чём я ни секунды не сомневался. Мать под конец нашего разговора подобрела, остыла и даже подсказала адрес художественной школы, где я мог рассчитывать получить сведения про того самого преподавателя, который стал вольным или невольным катализатором побега Эмануэлы из отчего дома.