Крутой склон был усеян обломками: камнем из фундамента, расколотыми бревнами, досками и щитами, а также телами – целыми и кусками, жестоко разорванными от падения дома. Потом он вспомнил, что в Гаутхейме лежали раненые. Гримнир осторожно пробирался вниз. Он остановился только один раз, когда его взгляд зацепился за клок волос, застрявший в груде щебня. Гримнир узнал его; это был скальп, который он отдал той глупенькой женщине, Беркано, – скальп Орма Топора. Но её самой не было видно. Гримнир подобрал скальп из руин, засунул его за пояс и осторожно спустился вниз, преодолев последние несколько опасных футов до острова.

То место ужасно воняло. Гримнир сморщил нос и сплюнул от запаха разложения, поднимавшегося от покрытых илом камней, сочетания гниющей рыбы, растительности и старого разложения. Поверхность острова была усеяна почерневшими от плесени пнями деревьев, а среди камней и луж с мутной водой виднелись обломки с поверхности – черепки керамики и ржавые железные обручи от разбитых бочек, корабельный киль, обвитый прилипшими листьями; кость, торчащая из грязи, слишком длинная, чтобы принадлежать человеку.

Гримнир шел медленно, земля под ногами была такой же опасной, как при спуске с руин Храфнхауга. Когда он приблизился к центру острова, то навострил уши; впереди он услышал глухой плеск воды, будто она капала с крыши пещеры.

Звук исходил из трещины, расколовшей скалу. Она была узкой, едва шире размаха плеч Гримнира, но то, что она вела к сердцу кургана, не вызывало сомнений. Воздух, доносившийся изнутри, был настолько зловонным, что заставил поморщиться даже жившего среди болот скрелинга. Пару мгновений он постоял на краю расщелины, сжимая и разжимая кулаки с чёрными ногтями. Он даже снова представил себя щенком – прячущимся в деревьях у фьордов, пока ползущий ужас, Нидхёгг, Злостный Враг, извивался по склонам Оркхауга.

Гримнир зарычал и сплюнул. Нар! Я больше не щенок!

Его здоровый глаз горел в окутанном дымом мраке ночи, и последний сын Балегира вошёл в расщелину и боком спустился в темноту. В конце узкой расщелины не было лабиринта; не было золотого ложа с сокровищами, только пещерообразная камера, дальний вход в которую всё ещё находился под водой, – зловещее чёрное озеро, отражавшее болезненное сине-зелёное свечение, озарявшее всё вокруг. Сияние исходило от пятен плесени и грибков, прилипших к скалистым стенам. В этом слабом свете Гримнир увидел гигантскую груду костей – бедренные и черепа, грудные клетки и позвоночники. Казалось, некоторые из них были животными, но и человеческих виднелось немало. И на этом жутком ковре покоились останки гигантского змея, скелет без плоти в шкуре из пронизанной костями бронированной чешуи. Ему вспомнились собственные слова, сказанные над тлеющим костром: «То был монстр, наполовину змей, наполовину ящер. Он был длиннее волчьего корабля – длиннее даже скандинавских драконьих кораблей – и передвигался на двух когтистых лапах. Сверху и снизу его покрывала костяная чешуя, на брюхе бледная, как человеческая плоть, а вдоль спины – темнеющая до цвета мха и озерной грязи. Эта чудовищная голова…»