Понять чувства второго ки-Рина было несложно: на кону стоял его Гелльс. Элиас поднимал раненых не из человеколюбия, а для того, чтобы было кому воевать, раз уж ему самому пока не дают. Ему, в общем-то, было плевать и на столицу, и на жертвы – он просто не выносил мысли о том, что Гелльс окажется в руках у Регины. Вот уж точно не в этой жизни.

Если честно, порой Лексий был даже рад, что у него нет ничего настолько родного, чтобы так за это ненавидеть.

Он сам чаще всего работал посыльным. Его величество велел приставить бестолкового мага к делу – что ж, теперь тот курсировал между командованием и отдельными тысячами, возя приказы и донесения. Вроде как считалось, что волшебник хотя бы точно не заблудится, а если на него вдруг нападут, сможет защитить себя и доверенные ему письма. Лексий понятия не имел, что там, под их печатями. При желании он мог бы подслушать, послания от такого вроде не заговаривали, но, честное слово, ему даже не было интересно. Не его собачье дело, он рядовой сильванин, он ничего не решает. Да и напасть на него не попытались ни разу – правда, может быть, из-за того, что Лексий слышал оттийские разъезды издали…

Ещё ему несколько раз поручали разбирать мосты. Не то чтобы это могло задержать оттийцев всерьёз, но нужно же было сделать что-нибудь, чтобы жизнь не казалась им мёдом. На самом деле, Лексию даже нравилось: нужно было внимательно прислушаться, нащупать в опорах самое слабое место и легонько ударить по нему, а потом наслаждаться зрелищем. По камню бежали трещины, и он, поднимая тучи снежной пыли, рушился сам собой, ломая лёд на реке… На Земле этот несчастный мост просто взорвали бы, и дело с концом. Шум, грязь и никакого изящества.

Лучше всего было то, что эта зима, мелькающая у него перед глазами, как бессвязные эпизоды фильма, в котором ты давно потерял нить, не давала думать о слишком глубоком. Мотаться туда-сюда с важным пакетом за пазухой и заниматься демонтажем стратегических переправ через речку Канаву значило не вспоминать о леокадской осени, о двери в кабинет Рада и о самом Раде где-то там. Просто смешно, как это всё умудрялось делать Лексию больно даже посреди войны, мёрзлого снега и общей бестолковости бытия. Расстроенная помолвка, разлука с другом – казалось бы, какая мелочь перед лицом момента, в котором вершится история…

Как же Лексию порой хотелось плюнуть в это лицо.

В один прекрасный вечер, когда они обустраивались в чьём-то доме на ночлег, Ларс ни с того ни с сего сказал:

– У меня тут письмо из дома. Мама пишет, у Лады всё хорошо, только она с тех пор, как вернулась, сама не своя…