— Хотел бы я, чтобы сейчас против нас стояли германцы, — задумчиво промолвил Рикс, ни к кому не обращаясь.

— Наверное, Ариовист — отважный воин, — вставил Котуат.

— Сколько же нужно таких отважных воинов, чтобы справиться с Цезарем? — вслух подумал вождь паризиев.

В этот момент я ощутил, что во мне пробудился иной мир. Я с удивлением услышал собственный голос:

— Ни один отважный воин не убьет его. Но это сможет сделать трус.

Рикс повернулся ко мне и удивленно спросил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю, — честно признался я. — Так говорят духи.

Верцингеторикс недоверчиво фыркнул.

Штурм Горгобины продолжался. Это был хорошо укрепленный город, и бойи отважно защищали его. В шатре, который мы делили с бардом, я неотступно думал о дочери и поэтому не удивился, проснувшись среди ночи в слезах.

— Что с тобой, Айнвар?

Я открыл глаза. Надо мной обеспокоено склонялся Ханес с небольшой бронзовой лампой в руках.

— Ты стонал во сне, — сказал он и поднес лампу поближе. — И выглядишь ты ужасно!

— Ничего. Все в порядке. — Я сел.

— Ну-ка подвинься, — распорядился Ханес и тяжело уселся рядом со мной. Мы спали, завернувшись в плащи; хорошо еще, что шатер защищал от дождя и снега. — Что тебя заботит, Айнвар? — спросил Ханес. В его сочном голосе слышалось искреннее участие.

Я не хотел откровенничать, но бард хорошо владел магией, помогавшей ему разговорить любого человека. И я рассказал ему о дочери.

— Верцингеторикс знает? — озабоченно спросил он.

— Незачем ему знать. У него своих забот хватает. Еще не хватало вникать в мои личные проблемы.

— Ты же сам говорил, что мы — один народ! И судьба твоего ребенка — это общая забота!

Наш разговор прервали крики стражников, а затем донесся грохот копыт. Мы выскочили из шатра.