— Мне все время хочется спать, я не думаю, моя голова словно ватой набита.

— Ари, — он взял ее за руки, — обещай мне, что больше не пойдешь с ним. Ты должна остановиться, пока не поздно. Обещаешь?

— Хорошо, папа. Если ты хочешь...

— Нет, дорогая. Это не я хочу! Это для тебя нужно, сделай это ради себя. Он уничтожает тебя. Не позволяй ему. Сопротивляйся.

Она неопределенно посмотрела на него; у него не было уверенности, что она его вообще слышит. Тогда он решил зайти с другой стороны.

— Помнишь, ты сказала, что нас скоро спасут? Я тебе поверил.

— Спасут?

— Ты сказала, что Спенсер знает, где мы, он придет и освободит нас. Ты же знала, что говоришь. Я думаю, он уже идет.

— Кто идет, папа?

— Спенс Рестон! Спенс идет!

Ари смотрела на отца пустыми, непонимающими глазами, как будто он вдруг заговорил на иностранном языке.

— Кажется, я не знаю, о ком ты говоришь.

— Спенс! Твой Спенс — доктор Рестон. Разве ты не помнишь? — На лице девушки не дрогнул ни один мускул. Директор Сандерсон отшатнулся, и ушел в комнату, как человек, оглушенный ударом. Постоял, упал на кровать, обхватил голову руками и заплакал.

Солнце ярко-красным гонгом взошло над зелеными холмами. Трое усталых путников обрадовались ему. Они всю ночь шли через густой подлесок, устали и изрядно проголодались, поскольку не ели с тех пор, как их выгнали из лагеря бандитов, посчитав за колдунов.

Они не так обрадовались солнцу, предвещавшему тяжелый жаркий день, как заурядной дороге, усеянной камнями.

— Вот она! — вскричал Гита. — Нашли!

Толстяк пробежал сквозь редеющие кусты и выскочил на старое шоссе. Он упал на колени и поцеловал выжженную солнцем поверхность, как первобытный мореплаватель, наконец оказавшийся на берегу.

— Наконец-то, старая ты плутовка, мы снова встретились, — ликовал Гита. Аджани и Спенс с удовольствием наблюдали за происходящим. — Ну разве это не чудесное зрелище? — вопрошал Гита. — Дорога вообще отличная вещь.

— Все лучше, чем бродить по джунглям, — сдержанно согласился Спенс. Он посмотрел на север, на близкую горную страну. Вершины отдельных гор уже озарились солнцем, а подножия все еще пребывали в тени. — Как думаешь, далеко до них?