Он смотрел вниз со скалы, в разгорающееся неоновое сияние ночной жизни, и старался не думать, что царящая на планете пятикратная гравитация прежнего его не выпустила бы из инвалидного кресла и довела бы до инфаркта за несколько дней, а то и часов. Что огромное давление атмосферы расплющило бы его не хуже гравитации. Что ласковый ветерок, нежно треплющий его волосы, на самом деле – ураган, летящий со скоростью двести пятьдесят верст в час и несущий в себе прелестные химические соединения, способные убить любую текирскую биоформу за считанные секунды. Да и «ласковый» он лишь потому, что его нынешнее тело – на самом деле и не тело даже, а что-то вроде солнечного зайчика, и воспринимает минус пятьдесят восемь градусов так же, как на Текире он воспринимал плюс двадцать. Конечно, у живых мертвецов есть и свои преимущества, но все они не отменяют простого факта: они – мертвецы. Полные, окончательные и безнадежные.

Если бы он мог вернуться на Текиру! Он бы с удовольствием отдал всю распростершуюся перед ним вечность за год настоящей жизни.

Вот только его мнения никто не спрашивал.

За те восемь периодов, что прошли со времени его пробуждения от тупой спячки, обозванной Наставником «рекреационным сном», Остара медленно погружался в отчаяние. Он метался с планеты на планету, от поселка к поселку, пытаясь найти место, которое подошло бы его деятельной натуре. Он пытался прижиться на планетах и в глубинах космоса, в астероидных и кометных поясах, вблизи чужих солнц и на таком расстоянии от них, что светило казалось крохотной точкой, затерявшейся среди прочих звезд. Он даже возвращался в виртуальность, из которой сбежал, как только осознал, что предыдущие несколько лет жизни – тщательно срежиссированный сон в выдуманном окружении. Тщетно – он нигде не мог задержаться. Что-то внутри срывало его с места, подстегивало, гнало вперед и вперед. Наставники в каждой колонии дотошно расспрашивали его об ощущениях, показывали яркие красочные картинки, не отличающиеся от реальности, давали рекомендации, сводили с прижившимися в колонии аборигенами – и все равно в один прекрасный день он приходил к ним за каталогом доступных мест в несбыточной надежде найти новый дом. Иногда он жадно включался в странную систему, с готовностью показывающую любой участок Текиры, от многолюдных площадей до ванных комнат – и с внезапным отвращением отключался, словно выныривал из омута в вонючем болоте. Что толку любоваться местом, а которое никогда больше не сможешь попасть?

В отчаянии он даже начал подумывать о возвращении в сладкий сон виртуальности с подмененными воспоминаниями. Размеренная жизнь мелкого бродячего торговца, память о которой с течением времени становилась все более блеклой и картонной, теперь казалась едва ли не блаженством.